Глава 10

Горячая вода остыла давно, но холода не чувствовалось.

Тело помнило его руки. Мочалку, медленно скользящую по спине, с пугающей нежностью. Гель с запахом, который не удалось определить сразу, а потом догадалась: это был не просто дорогой аромат, это был запах власти. Его запах. А теперь этот запах впитался в кожу, смешался с паром и собственным страхом.

И поцелуй. Властный, требовательный, чужой. От него до сих пор горели губы.

Я зажмурилась, сжала бортик ванны так, что заболели пальцы. Дрожь не проходила. Но это уже не страх. Это злость. На него, на себя, на Артёма. Больше всего на Артёма.

В памяти прокручивалось наше знакомство. Его улыбка, обещания вечные «у нас всё получится». Кафе на набережной — «Бриз» — он так гордился им. Говорил, что это только начало, что мы построим что-то большее.

Верила. Не лезла в дела, не проверяла финансы. Зачем? Он мужчина, он справится. А теперь — долг. И не одному Аргунову. Другие кредиторы, о которых я не знала. И где, спрашивается, доход от кафе?

Мысленно перебирала последние годы. Странные разговоры по телефону, когда он выходил из комнаты со словами: «Всё хорошо, любимая, не лезь». Бесконечные кредиты на улучшение: новое оборудование, ремонт, расширение.

Он брал. Но отдавал? Или делал вид, что отдавал?

Кажется, я долго закрывала глаза. А теперь плачу по его счетам. Хуже того, я сама стала счётом. В расписке стояла моя фамилия. Чёрная. Артём вписал именно её. Потому что продавал не «женщину мужа», а меня. Мирославу Чёрную. Ту, которая молчала все эти годы, потому что устала. Ту, которая перестала быть собой.

Почему я не ушла раньше?

Вопрос, который я задавала себе сама тысячу раз. Артём не бил. Не пил. Не унижал при людях. Он просто… отсутствовал. Физически — рядом, по телефону — вечно занят, дома — с пультом или ноутбуком. Он не делал мне больно. Артем не был монстром, от которого бегут без оглядки. Он просто забывал, что я существую. От таких не уходят. От таких устают. И я устала. Но любила его. Да, любила. Глупо, по-девичьи, вопреки здравому смыслу. Любила того мальчика, который клялся, что у нас всё будет.

А теперь…

Пальцы сжали бортик ещё сильнее.

И вспомнилось, как прошлым летом мы с Ольгой, моей подругой и стилистом в одном лице, которая добилась идеального цвета моих волос, зашли в ресторан на набережной. «Аргуновъ». Вывеска с ятем, старинный особняк, интерьер в стиле купеческого шика. Ольга тогда сказала: «Это место не для простых смертных. Здесь даже вино подают так, будто ты императрица».

Я смеялась. Ела мороженое, смотрела на люстры и лепнину. Не знала, что через год окажусь в доме владельца. Голая. В ванне. И он будет тереть мою спину мочалкой и целовать, не спрашивая.

Судьба оказалась жестокой шутницей.

Ольга знала всё. Работала с элитой города. Жёны, любовницы, дочери тех, кто правит бал. Все сидели в кресле ее салона, рассказывали, жаловались, хвастались. А Ольга слушала, запоминала и пересказывала мне беззлобно за кофе, как сплетни, которые не имеют ко мне никакого отношения.

Я кивала, пила капучино, смотрела в окно и не вслушивалась. Какое мне дело до порта, таможни, логистики? Какое мне дело до Аргунова?

Теперь обрывки тех разговоров всплывали в памяти, складываясь в картину. Его империя не только в ресторанах. Аргунов — это и есть тот самый порт, таможня, логистика. И, наверное, много того, о чём не пишут в новостях. Артём влез в его схемы. Проиграл. Продал меня.

Я ненавидела его. Аргунова. Но где-то на дне сознания шевелилась другая мысль: если бы не он, что было бы со мной? Другие кредиторы, те, кому Артём задолжал не меньше, чем Аргунову, они не стали бы церемониться. Они бы просто взяли. Не потому, что я им нужна. Потому что я — товар. Тело, которое можно использовать или продать.

Аргунов оказался первым. Или единственным, кто успел. Или его долг был самым крупным, и он имел право выбора. Или… я не знала. Могла только предполагать, додумывать, собирать мозаику из сплетен Ольги и того, что увидела своими глазами.

Он не спас меня из благородства. Не из жалости. Скорее, из выгоды. Или из… чего-то другого, чего пока не понимала.

Но сейчас я была голой. В чужой ванне, в чужом доме. И не сопротивлялась. Хотя нет, сопротивлялась. Ударила. Попыталась. Но до этого не двигалась. Позволила. Почему?

Страх парализовал? Или…

Нет. Не смей думать об этом.

Ладонями растёрла щёки. Слёз не было, но внутри застыла тугая, колючая боль. Я сломаюсь? Нет. Не сейчас.

Но понимала, если не спущусь, он поднимется сам. Или пришлёт охрану. Или оставит голодной. Это меньшее, на что он способен. Правила его я не знала. Но опять же понимала: он их меняет по своему желанию. У него власть. У меня — только голова.

Если спущусь, увижу его. Сяду за один стол. Буду играть в вежливость, говорить то, что от меня хотят. Хотя вряд ли. Мой язык как помело, болтать я люблю. А тут сам бог велел: заговорить врага до смерти. Но еще я смогу разведать обстановку. Найти слабое место.

Я историк. Анализировать, сопоставлять факты, искать нестыковки. Может быть, сейчас это единственный навык, который хоть чего-то стоит.

Решила: пойду.

Прятаться глупо. Если сейчас останусь здесь, он уже победил. А последнее слово ещё не сказано.

Вылезла из ванны. Вытерлась и прошла в гардеробную.

Платьев оказалось много. Чёрное, как траур, не хотелось. Белое — символ невинности, которой уже не было. Красное — слишком вызывающее, не для первого вечера. Задача не эпатировать, а сохранить себя.

Синее. Как цвет моря в сумерках. Холодное, глубокое.

Отличный выбор! Село идеально: он не ошибся с размером. Посмотрела в зеркало. Волосы ещё мокрые, но расчесала их и подняла в хвост. Макияж? Только тушь, только губы. Красная помада. Как броня.

— Ну что, Мирослава, — сказала я отражению. — Пойдём и посмотрим в глаза твоему тюремщику.