Часть 18.

Я встала из теплой постели в шесть утра и отправилась готовить завтрак. Выглянув в окно, удивилась настолько переменчивой погоде. На улице была настоящая осень. Листья деревьев срывало порывистым ветром, было холодно и зябко, моросил мелкий противный дождик, как в октябре. Я залила чай кипятком и пошла в комнату, где спал отец, чтобы разбудить его. Войдя без стука, с удивлением обнаружила, что он давно не спит. Отец копошился в серой картонной папке с белыми завязочками сбоку, пересматривая старые фотографии и письма.

- Доброе утро, - сказала приветливо я. – Думала, что ты еще спишь.

- Я не спал почти всю ночь. Все думал о встрече. Вот взял с собой детские фотографии, которые дала мне Ба. Как думаешь, Зое Степановне будет интересно посмотреть?

Я мягко улыбнулась и прижала его к себе.

- Пап, ну какой же ты у меня смешной! Она будет без ума от счастья, поверь! Пойдем завтракать, я уже все приготовила.

Еда почему-то совершенно не лезла в рот. В комнате витало напряжение и страх неизвестности. Ваня позвонил мне на мобильный телефон и сказал, что уже ждет нас у подъезда на своей карете.

Величественное здание НИИ Склифосовского с белыми широкими колоннами встретило нас не совсем приветливо. Я дрожала от страха и холода, стараясь быстрее забежать в помещение больницы. Отец тоже торопился и держал над нами черный зонт.

У палаты мы немного сбавили темп. Отец отдышался и кивнул в знак того, что готов. Я приоткрыла двери палаты и увидела, что Зоя Степановна не спит. Медсестра устанавливала ей капельницу, открутив крышечку катетера. Я увидела, как вытянулось от удивления изнеможённое лицо Зои Степановны. Она смотрела на отца во все глаза, не в силах оторваться.

- Здравствуйте, к Вам можно? – спросила я и вошла в палату.

- Здравствуй, Саша, - одними губами проговорила Зоя Степановна.

Ее голос был почти неслышен в большой просторной палате. Медсестра закончила все манипуляции и сказала позвать ее, как только закончился лекарство. Я кивнула и достала из вазы старые цветы, которые покупала Зое Степановне два дня назад. Выбросив их в урну, я указала на новенький букет, который мы с отцом приобрели сегодня утром в цветочном магазине.

- Папа сам выбирал, - похвастала я.

- Замечательный букет, спасибо, - сказала она. – Нет ничего лучше простых полевых ромашек.

- Вы правы, - усмехнулась я. – Садись, пап.

Отец сел рядышком на бежевом кожаном диванчике для посетителей. Я видела, как дрожат у него руки, как нерешительно и опасливо он ведет себя. Чтобы немного помочь ему справится со своими эмоциями, я взяла его мощную ладонь и легонько поцеловала.

- Я начну? – спросила я Зою Степановну. – Если что-то скажу не так, Вы поправьте меня, пожалуйста.

Я долго говорила, опускала все подробности и романтизм ее истории. Но суть была всем ясна. Папа сидел, опустив глаза в пол, он немного успокоился и остыл. Он перестал дрожать и нервничать. Когда я закончила рассказ все замолчали. В палате воцарилась неловкая пауза, прерываемая суетой вне больничной палаты.

- Зоя Степановна очень хотела, чтобы ты знал всю правду.

Капельница закончилась, последние капли лекарства попадали прямо в вену. Я перекрыла систему и поднялась с дивана.

- Пожалуй, нужно позвать медсестру, чтобы принесла новую бутылочку лекарства, - сказала я.

Я вышла из палаты, и стала бродить по больничным коридорам в поисках молоденькой медсестры Веры. Она словно сквозь землю испарилась! Обыскав весь первый этаж, я стала подниматься на второй, как вдруг столкнулась с Верой на лестничном пролете.

- Ой, Вы меня ищите! – спохватилась она. – Бегу-бегу, Вашей бабушке нужно поставить еще Митрокорцил*. Вы идите в палату, а я захвачу лекарство.

Я молча побрела назад к палате, где лежала бабушка. «Ба-буш-ка», я произнесла это слово вслух и улыбнулась. А ведь она и правда, моя бабушка. Родная, что ни есть настоящая бабушка. Я открыла двери в палату и приподняла брови от изумления. Отец стоял у кровати Зои Степановны и раскрывал папку со своими фотографиями и бумагами. Он достал черно-белый снимок и протянул ей в руки.

- Это я в полгода, - сказал он. – Мама говорила, что я рос как на дрожжах, к году весил почти тринадцать кило. Она никогда не говорила мне, что я родился недоношенным. Да я и не спрашивал.

Он достал следующее портретное фото, больше размером и протянул в руки Зои Степановны. Она, улыбаясь, изучала фотографию. Я села рядом и с интересом наблюдала за их теплым общением.

- Это мама и отец... Я хотел сказать это те люди, которые усыновили меня, - спохватился папа.

- Постой, - встрепенулась Зоя Степановна. – Но это же... Не может быть! Это же Дарья и ее муж Иван. Кухарка Дарья, которая работала у нас на подмосковной даче. А Иван это наш разнорабочий, он чинил все по дому, высаживал огород и занимался садовыми делами... Этого просто не может быть! Взгляни-ка, Ира!

Зоя Степановна просто задыхалась от волнения. Она говорила торопливо и сбивалась в рассказе. Я взяла черно-белое фото и внимательно изучила его. Я видела его сотню раз, в старом пыльном альбоме Ба. Фото размером 15-21, с ровными белыми краями. На фотографии стоял босоногий мальчуган, мой отец, которому было всего два года. Рядом на корточках возле малыша сидели его приемные родители – Ба и Дед. Ба тут совсем молодая – с короткими остриженными волосами, завитыми на мелкие бигуди, в симпатичном белом платьице в горох и ласковой улыбкой. Рядом с Ба наш суровый Дед – с лукавыми черными глазами, в кепке набекрень и с папиросой в зубах. Он курил до самой смерти, не желая разлучаться с пагубной привычкой, даже когда серьезно заболел.

- Не верю своим глазам, Ира, - прошептала Зоя Степановна. – Значит, на самом деле Сашу усыновила Дарья и Иван. Как такое вообще возможно?

Отец показал еще несколько фотокарточек, и в каждом снимке Зоя Степановна видела Дарью и Ивана, убеждаясь в своих выводах еще больше.

- Это точно она! Ну она же! Только волосы свои длинные остригла по плечи...

Отец сел на диван, сложил в папку показанные фотографии и откашлялся. В палату как раз забежала медсестра и быстренько переставила новое лекарство, включив систему. Едва она вышла, отец заговорил:

- Признаюсь честно, когда Ваш детектив появился у меня на пороге, я почти не стал его слушать. Не потому что не верил, а оттого, что в тот момент как раз похоронил жену и не мог оправиться от шока. Плохие известия нависали надо мной большим снежным комом, готовым вот-вот скатиться с горы прямо на меня и раздавить как мелкую букашку. Я выставил детектива за порог, не считая нужным копаться в правде. Я был в дикой депрессии, и думать забыл обо всем сказанном.

Моя мать и отец положили всю свою жизнь на то, чтобы воспитать меня, поставить на ноги и сделать человеком. Я безумно благодарен им за это. Точно так же я благодарен Вам за то, что подарили мне эту самую жизнь. И я абсолютно ни в чем не виню Вас, правда!

Когда мне позвонила Ира и попросила приехать, я долго думал, стоит ли ворошить прошлое? За советом я отправился к своей старенькой маме. Она до сих пор жива, хотя плохо ходит и почти не слышит. Но она вполне здраво и логично рассуждает. Она интуитивно почувствовала мое подвешенное состояние и спросила в чем дело? Я сказал как есть, хотя очень переживал, как она в своем возрасте воспримет такую новость? Не станет ли для нее это огромным ударом? Она лишь слабо улыбнулась и сказала: «Она все-таки тебя нашла...»

- Мама, ты знала Зою Степановну? – удивился я еще больше.

- Знала, - кивнула она, глядя куда-то вдаль. – Очень хорошо знала.

---

В 30-е годы в Советском Союзе больше половины воспитанников интернатов составляли дети «врагов народа». Родителей отправляли на расстрел или в ссылку, а детей в детский дом. Там оказались и мы с твоим отцом Иваном. Моя мама часто бегала в соседнее село в церковь, до последнего надеясь, что Бог спасет нас от голода. Ее поймали и забрали, влепив всем известную статью. Мне было тогда десять, а брату три. Я несколько дней пыталась протянуть без помощи взрослых, выпрашивала еду у соседей и прохожих, но когда просить стало нечего, я была вынуждена обратиться к старшим и просить о помощи. Нас с братом тут же определили в детский дом. Правда, брат оказался на другом конце страны и больше мы не виделись.

Мы познакомились в детском доме с Ваней. Оба остались круглыми сиротами, без родителей и помощи. Как два серых мышонка, мы забивались на своих кроватях и ни с кем не разговаривали. Постепенно, приходилось учиться привыкать к окружающей среде. Мы сблизились с Иваном, стали общаться и дружить. В интернате с нас посмеивались, называли женихом и невестой, хотя в будущем так оно и стало. Окончив интернат, мы устроились работать на завод в одну из подмосковных деревень. Платили редко, мало, мы часто голодали и недоедали.

В один прекрасный день меня вызвал к себе в кабинет сам директор и сказал, что в поселок, который находился поблизости, требуются кухарка и разнорабочий. Так как у меня одной было образование повара, среди всех работниц,  на меня и обратил внимание директор. Сказал, что одному крупному московскому чиновнику на подмосковную дачу требуются люди. Мы с Иваном не думая согласились перейти работать в дом зажиточных людей.

Когда я переступила порог дачи, то чуть не онемела от восторга! После полуразвалившейся общаги я увидела прекрасный двухэтажный дом, с очаровательным садом, большой территорией и огромной беседкой для посиделок. Внутри было еще лучше – чистые новенькие мебели, аккуратные светлые комнаты. Даже для нас с Иваном была оборудована красивая комната с большой двуспальной кроватью. Я полюбила тот дом с самого первого взгляда. Когда приехал хозяин Степан – я робела как школьница и переживала, что меня не возьмут на работу, но Степану мы понравились. Условия были проще некуда – с июня по август хозяева проводят на даче. В это время мы готовим, убираем, сажаем огород, консервируем, ремонтируем и делаем так, чтобы жизнь Степана и его семьи была комфортной. В остальное же время мы живем в доме и приглядываем за ним. Это были лучшие условия, которые я только могла себе представить.

В первое лето мы познакомились со всем составом семьи Степана. Его жену звали Анна. Она была довольно высокого роста, худощавого телосложения и приятной внешности. Модно одета, строга, своенравна. Я всегда ее очень боялась, потому что характер у нее порой был непредсказуем. Она могла в одно мгновение с обожанием смотреть на мужа, а уже через секунду из-за одного слова вспыхнуть как спичка и кричать обидные слова Степану. Точно так же относилась и к дочери. Вроде бы любила, но в то же время и доставалось Зое прилично.

Их единственная и любимая дочь Зоя была прелестным ребенком. Доброй, наивной, ласковой. Как две капли похожа на Степана – такая же красивая, утонченная, умная. Я с огромным удовольствием общалась с ней, показывала и обучала готовке, всем домашним хитростям. Зоя росла, взрослела. Каждое лето я с удивлением обнаруживала, что она становится все краше и старше. В последнее лето, когда мы виделись, произошли кардинальные перемены с моей золотой девочкой. Только слепой не заметил бы, что она влюбилась. Влюбилась до чертиков в простого деревенского парня. Она тайно бегала к нему на свидания, пробиралась тихо, ночью, чтобы никто не услышал. А возвращалась ранним утром. Я не могла успокоить себя, все ждала ее возвращения. Боялась, что родители проснуться и застукают ее на горячем. Я просила ее быть осторожной, но первая влюблённость практически всегда болезненна и порой непредсказуема.

Косминины часто устраивали на своей даче праздники. Степан знал, как расположить к себе коллег по работе или больших начальников. Я видела, что у него что-то твориться на душе, что-то происходит такое, о чем даже Анна не догадывается. Тот праздник был сделан для того, чтобы спасти его хрупкое положение в обществе. Он оступился, сделал что-то не так, и теперь пытался все исправить, а сделал еще хуже. На праздник пришла лучшая подруга Нина вместе со своими странными родителями. Я слышала, что они посещают церковь в деревне, искреннее верят в Бога и желают смены власти, крови и расправы с коммунистами. В деревне ходило много слухов о них. Иванов Владимир, отец Нины устраивал тайные собрания в Москве, куда приглашал проверенных людей, которые мечтали о переменах. Он пришел в гости к Космининым с книгой в простой зеленой обложке в твердом переплете. Протянув книгу Степану, он рассчитывал, что тот прочтет ее, изучит информацию не на обложке, а внутри. Иванову хотелось заручиться поддержкой Косминина в своих безумных идеях.

Степан положил книгу на старую тумбу в прихожей, и думать забыл о ней. Я же все время проходила мимо и ежилась при виде нее. Что-то нехорошее ощущалось, страшное и неприятное. Мне был отвратителен Иванов, уж слишком много страшных вещей я о нем услышала. Не сдержавшись, я подошла к Степану и спросила можно ли мне растопить этой книгой печку в летней кухне? Степан равнодушно махнул рукой, разрешая.

Я листала страницу за страницей, рвала ее и бросала в печь. Пока не наткнулась на маленькую записку, написанную на белом прямоугольном листике. Иванов писал, что считает Степана достойным членом общества и приглашает его на собрание, которое состоится на днях. Я тут же спалила записку и остатки книги. Вечером, когда все разбрелись по своим комнатам, я вошла в кабинет к Степану Федоровичу и обо всем рассказала:

- Вот же я дурак! – воскликнул Степан. - Зачем вообще позвал его. Теперь неприятностей не оберешься. Спасибо тебе, Дарья. Я буду очень признателен, если ты никому об этом не скажешь.

А спустя три дня Степана вызвали на допрос. Я была уверена, что все из-за злополучной встречи с Ивановым, из-за того, что было слишком много людей, которые успели доложить куда нужно. Я маялась дни и ночи, настолько переживая за хозяина. Если бы это был кто-то другой, не Степан, я бы возможно и не переживала. Но я прикипела всей душой к их семье. Анна пила день за днем, Зоя убегала на свидания...

Когда Степан вернулся, мы все радовались, словно дети. Даже его жена Анна расцвела и засияла. Все выдохнули с облегчением – хозяин приехал и все будет хорошо. В тот же вечер я получила благодарность от Косминина в виде золотых импортных часов с драгоценными камнями на циферблате. Я до сих пор сохранила эти часы...

Тем временем Зоя упивалась своей любовью, сломя голову мчала на встречу к любимому, не замечая и не обращая внимания на все проблемы и неприятности. В последний день перед отъездом я плакала, словно не в себе, чувствовала, что произойдёт что-то нехорошее. Хозяева уехали, мы с Иваном остались вдвоем, убирали огород, делали заготовки на зиму, наслаждались друг другом.

Однажды зимой на дачу вернулся Степан. Сказал, что забирает все вещи и больше на дачу они не вернутся. Я в панике бегала за Космининым, помогая ему собирать вещи, и просила объяснить, в чем же дело?

- Дарья, не переживай, новые хозяева не обидят тебя. Это очень интеллигентная семья Борисовых.

- Мне не нужна новая семья, - заплакала я. – Я привыкла к Зое, к Вам...

Он тяжело вздохнул и присел на деревянный стул в своем кабинете.

- Зоя забеременела от соседского парня из деревни. Родила ребенка в другом городе, под другой фамилией. Мое положение и так шаткое, а она добавила мне проблем выше крыши. От ребенка будем писать отказ, искать ему хорошую семью... А Зоя вернется в прежнюю жизнь одна и начнет все с чистого листа. Вот так вот, Дарья. Не доглядели мы за дочкой.

- Но как же ребенок! – воскликнула я. – Малыш ни в чем не виноват. Неужели Вы отдадите своего внука на воспитание в чужую семью? Неужели так легко отделаетесь от него?

Степан закрыл лицо руками и заплакал. Я впервые видела слезы сильного волевого мужчины. Я подошла к нему и переломала все преграды между нами просто обняв его. Степан успокоился и посмотрел на меня красными уставшими глазами:

- Дарья... Дарьюшка... А я знаю, как Вы можете мне помочь, - сказал он. – Вы же так искреннее помогали мне всегда. Я уверен, что поможете и сейчас!

В его голове созрел план. Ребенок крепчает, его переводят в Москву по просьбе Степана. Затем появляемся мы с Иваном и усыновляем мальчика.

- Вы уедете далеко отсюда, в другой город. Я буду платить Вам хорошие деньги, Дарья. Куплю дом, дам все необходимое. Только не бросайте меня, прошу. Я, правда, желаю своему внуку всего хорошего, но Зоя... она не может пока стать матерью. У нее другие планы сейчас.

Я согласилась сразу же, даже не поставив в известность Ивана. Я знала, что муж будет кричать и ругаться, ссылаясь на мою безрассудность. Но я решила, что если он откажет, я воспитаю этого ребенка одна.

Так сложилось, что у нас с Иваном не могло быть детей. Вернее, не могло быть у него. В детстве он переболел свинкой, и это плохо сказалось на его здоровье. Степан уехал, крепко обняв меня на прощание. Мы условились, что будем держать связь. Когда ворота за ним закрылись, и он вместе с вещами сел в белую Волгу я пошла к мужу, чтобы рассказать ему о своем решении. Как ни странно, но Иван одобрил мое решение. Понимаешь, мы с ним провели часть жизни в интернате, поэтому знаем, что такое быть одинокими. Так как родителями своего ребенка нам быть не дано, мы решили, что воспитаем малыша Зои как своего родного.

Мы все еще оставались на даче, ждали известий от Степана. Я нашла старую книгу в библиотеке о воспитании младенцев от 0 до 3 лет и за один вечер ее проглотила. Я всерьез представляла, каково это быть мамой? На тот момент мне было уже чуть больше тридцати, как и моему мужу. Сказать, что я ждала этого ребенка? Нет, я его желала всем сердцем. Я представляла, каким он будет – таким же черноволосым как Зоя, или таким же белобрысым как его отец?

Степан строго-настрого запретил разговаривать о ребенке с кем-либо. Никто и никогда не должен был узнать правды, и я поклялась, что сохраню ее навеки в своем сердце. Но видишь, как сложилось? Зоя сама распутала эту правду.

В конце апреля 1962 года прозвенел звонок на нашей даче – документы готовы. И мы должны были быть готовы. Упаковав свои немногочисленные вещи в сумки, мы отправились в Москву, чтобы встретиться с нашим ребенком. На пороге интерната нас встретил Степан. Он обеспокоенно курил и нервничал. Его руки дрожали, голос был тихим и нервным. Он опасался, что что-то пойдет не так.

- Зоя точно решила, что ребенок ей не нужен? – вполголоса спросила я.

- Это окончательное решение, Дарья. Назад дороги нет – ни у вас, ни у нее. Зоя уже приступила к занятиям, впереди ее ждет поступление в ВУЗ, свадьба с приличным человеком и прекрасное светлое будущее. По поводу себя не беспокойтесь – вас уже ждет просторный дом в Омске, работа для Ивана, деньги и все необходимое. Я периодически буду присылать вам финансовую помощь, если будет не хватать.

Он слезно просил еще и еще, чтобы я никогда не упоминала его фамилию в каких-либо разговорах или документах. Ребенок только наш и ничей больше. Я благодарно кивала и внимательно запоминала информацию. Степан выдал нам новенькие документы, с другими именами и фамилией. Должна заметить, Анна так ничего и не знала об этом. Ей было плевать, что станет с внуком и будет ли он жить вообще. Степан же был совестным человеком, который до конца своих дней сдержал обещание о помощи.

Косминин пожал нам руки и, закурив новую сигарету, удалился прочь. Мы молча вошли в здание и направились к директору. Женщина была пожилой, но очень приятной. Она усадила нас перед собой и стала рассказывать все о ребенке. У нас было несколько часов до отправления поезда, чтобы изучить ребенка и получить всю необходимую информацию о нем. Оказалось, что мальчик Сашенька родился с множеством неприятных диагнозов. Я ничего об этом не знала, только молча слушала и кивала головой. Когда нас провели в ясельную группу, то я замерла от страха. Вокруг было много крохотных детишек. Кто-то лежал в кроватке и плакал, кто-то пил молочко из бутылочки, кто-то расшатывал кроватку и кричал на своем языке. Сашенька лежал и спал. Чистый ангел, подумала тогда я. Милый, черненький как Зоя, с тоненькими крохотными пальчиками и губками бантиком. Я полюбила его с первого взгляда. А взяв впервые на руки больше никогда в жизни не пожалела, что он появился в нашей жизни.

В тот же вечер мы сели в купейный вагон поезда и поехали в далекий и неизвестный город. Навстречу новой жизни. 30f6fc

Саша рос чудесным ребенком – послушным, тихим, ласковым. Даже суровый Иван таял от его детских объятий. У нас было для жизни все. Первые шесть лет я неустанно возила Сашу по больницам и санаториям, проходила профилактическое лечение и понимала, что мы движемся в правильном направлении. Каждый год, на день рождение Саши звучал звонок от Степана. Он спрашивал как дела, поздравлял нас и вскоре пересылал деньги. Первые годы он приезжал к нам, навещал внука, проводил с нами несколько часов и уезжал.

И я правда буду рада, сынок, если ты поедешь к Зое и поговоришь с ней. Познакомишься и передашь мою благодарность за тебя.

---

Зоя Степановна, как и я завороженно слушала рассказ отца. Значит, долгие годы Дарья знала, кто настоящая мать ее сына. Она ставила Сашу на ноги, воспитывала и любила его как своего, думая, что Зоя и вправду хотела отказаться от мальчика. Зоя Степановна поблагодарила меня за то, что показала ей сына.

- Мы завтра обязательно к Вам приедем, - заверила ее я, закрывая окно темными шторами, чтобы она немного поспала.

Сегодняшний день был слишком насыщен. Погода тем временем вновь переменилась – в окно жарило почти летнее солнце, заглядывая в каждый уголок палаты. Я поправила подушку Зои Степановны, накрыла ее пледом и поцеловала в морщинистый лоб.

- До завтра. Бабушка, - сказала я и лучезарно улыбнулась.

На ее лице отобразилась едва заметная улыбка. Она закрыла глаза и в одно мгновение уснула. Я слышала ее ровное спокойно дыхание. Мы с отцом вышли из палаты и закрыли за собой двери. Мы брели по коридору, я держала его под руку и вдыхала в себя аромат детства.

- Зря я не приехал к ней раньше, - сказал отец. – Зоя оказалась жертвой обстоятельств. Да, она оступилась, ошиблась, но родители практически не дали ей шанса все исправить, взяв в свои руки всю ее жизнь. Что было бы, если бы не глупые предрассудки взрослых?

- Об этом никто никогда не узнает, - ответила я.

Я кивнула, и мы вышли из больницы. На улице нас ждал Ваня. Он сидел в машине и слушал музыку. Я постучала в окошко, и он вышел из автомобиля нам навстречу.

---

В ту же ночь прозвучал страшный звонок из больницы. Зои Степановны не стало. Теперь ее не было и больше не будет. Не будет наших задушевных бесед, не будет ее прекрасных воспоминаний и романтических историй. Я больше никогда не поговорю с ней и не помогу приготовить ужин. Я осталась стоять посреди кухни одна. По лицу беззвучно катились слезы. Мобильный телефон выпал из рук и с грохотом развалился на мелкие части. 

Все происходило словно в тумане – прощание, моя боль, родные люди рядом. Отец уехал спустя два дня, помогая мне с похоронами и занимаясь основными организационными вопросами.  Я провожала его на перроне и плакала как маленькая девочка.

- А ты еще приедешь ко мне? – спрашивала я.

- Обязательно, медвежонок. Летом возьму отпуск и сразу же приеду к тебе!

- Я буду ждать.

Я махнула ему рукой на прощание и грустно улыбалась вслед. Его поезд скрылся за горизонтом, оставляя меня один на один с воспоминаниями о прошлом. Ваня обнял меня за плечи и поцеловал в затылок. Я ощущала рядом с ним невероятное спокойствие и благодарность за его постоянное присутствие. 

- Надеюсь, у тебя появится немного свободного времени для меня? – спросил он с нежностью.

- У меня еще много планов – поехать к Борису, перечислить некоторые сбережения Зои Степановны в детский дом, закрыть сессию... Но в целом ты прав, я могу выкроить немного времени для нас двоих, - усмехнулась я. – И да. Я подумала, очень хорошо подумала над твоим предложением переехать к тебе. Я согласна.

Мы стояли на перроне и сладко целовались, не обращая внимания на проходящих мимо людей, на прибывавшие поезда и на время.