21

Надя

Голова трещит то ли от недосыпа, то ли виной тому снегопад и низкое атмосферное давление.

Не хотела снова принимать таблетки, но судя по тому, что боль становится все интенсивнее, без обезболивающего не обойтись.

Кофе натощак и капсула ибупрофена – мой завтрак и основа всего рациона уже который день.

Глядя в зеркало пудреницы, пытаюсь привести себя в порядок.

Я еле встала и даже не накрасилась толком.

Видок тот еще.

Измотанная. Мешки под глазами. Кожа вялая.

Будь сейчас лето, спаслась бы очками. А эта зима… Тут она кажется какой-то нескончаемой и беспросветной. Не знаю, как люди живут на севере. Они просто герои. Я без всяких полярных ночей уже еду кукухой.

И ехать никуда не хочется. Хочется лечь в кровать, укрыться с головой и просто лежать, жалеть себя и злиться на весь белый свет. Но нужно ехать. И Диму предупредить тоже надо.

Замазываю круги, ресницы подкрашиваю, губы и пишу ему.

Я: Дим, зайди ко мне, пожалуйста.

— Доброе утро, — бросает он сухо и нарочито формально, когда заходит.

А я вздыхаю. Если бы доброе…

— Привет, Дим. Садись, — на стул указываю. — Кофе?

— Нет.

Пытаюсь улыбнуться ему – такому хмурому и сердитому. А уж как выглядит Димкина улыбка, я и забыла. Он неделю ко мне не заходил. Да меня и на работе-то толком все дни не было. Все вопросы решали в “телеге”, и я даже не знаю, с чего начать, когда оказываюсь с Лядовым с глазу на глаз.

— Ты со мной не разговариваешь?

— С чего ты взяла? — не моргая, он смотрит на меня, как на пустое место.

— Ладно, — я с усилием киваю, игнорируя и это. — Мне сегодня отъехать надо, — объясняю, зачем его позвала. — В смысле из города. По рабочим делам. Это, типа, мини-командировка. Там салон закрыли, и мне надо забрать документацию. Вечером вернусь.

Дима пожимает плечами.

— Да как скажешь.

— Просто последние дни я все на тебя свалила, и мне жутко неудобно.

— Я, что ли, просил отчитываться передо мной? — огрызается.

Я тяжело вздыхаю.

— Вот и как дальше нам работать?

— Обычно.

— Обычно ты не смотрел на меня, как на врага народа, — возражаю в ответ.

— Тебе есть разница, как я на тебя смотрю? — усмехается Дима.

Снова с трудом перевожу дыхание. Пульс, чувствую, совершенно ненормальный. Оно и понятно. Ночь не спала, еще и кофе на голодные желудок.

А, может, я уже доросла до возраста, когда в сумочке нужно носить не только ибупрофен, а еще и тонометр, и какой-нибудь бета-блокатор.

Я как разбитое корыто. Такой упадок сил, что тратить их на выяснение отношений с Димой кажется крайне нецелесообразным. Да и надо ли? Пусть все идет, как идет. Пусть думает про меня, что хочет, считает, кем хочет. Пусть психует, обижается, злится. Так даже лучше и проще. Ну встретились, ну провели время, ну разбежались. К тому же непонятки с Димой – не самая моя большая проблема на данный момент.

И все же я так не могу.

— Конечно мне есть разница, Дим.

— Да неужели? — ощетинивается он.

И я понимаю, что мы так долго можем ходить вокруг да около, а мне надо ехать, и вообще – лучше расставить все точки над “И”. Нам все-таки еще работать вместе.

— Ты меня приревновал, да? — осторожно спрашиваю. — К Сазонову? Да это же просто смешно, — не могу сдержать улыбку.

— Ну вот и посмейся, — бросает Дима мрачно.

Я посылаю ему ироничный взгляд.

Так и запишем: приревновал.

И это, блин, даже мило. Не оскорбительно и обидно, как было с Паниным, а реально приятно, что ли.

Вот и что мне теперь делать? Оправдываться перед ним? Да было бы за что.

Я обнимаю себя руками, понимая, что не стану я ему ничего объяснять. Я не должна. А он и не вправе от меня что-то требовать.

— Куда ты собралась? — Дима вдруг удивляет тем, что проявляет заботу обо мне. — Погоду видела? — кивает на окно.

— А что поделать? Меня ждут. Там фуру уже загружают. Не могу же я людей подвести.

— Давай я съезжу? — предлагает.

— Там же моя подпись нужна.

— Я поставлю твою подпись, — усмехается. — Не в первый раз.

Да, не в первый.

Я такой замечательный директор всю последнюю неделю, что Димке пришлось научиться подделывать мою подпись, чтобы вовремя отправлять документы, когда меня нет на работе, а быть я там должна.

Мне совестно, безусловно. Поэтому я и позвала его, чтобы сказать, что снова вынуждена уехать. А предложенную им помощь даже принимать стыдно.

— Нет. Не надо. Я сама.

— Хозяин-барин, — Димка снова в штыки.

И, вроде как, намекает на наш последний разговор перед тем, как я с Антоном уехала.

С растущей досадой ощущаю на себе его разочарованный взгляд, да и все наше общение в целом, чувствую, снова оставит у меня осадок.

— Как-то по-дурацки все… — говорю, не выдержав. — Извини меня, если я в чем-то была не права…

— Не права? — цепляется к словам Дима. — Это так называется? — обвиняюще бросает.

Я даже теряюсь. И, нет, ревность – это не мило. А в нашем с Димой случае – даже не в тему. С чего я должна терпеть его наезды?

— Мне кажется, или мы с тобой о разных вещах говорим, Дим? — пытаюсь понять, как из классного парня он за несколько дней превратился вдруг в предъявляющего мне что-то токсика. — Чего ты на меня ополчился?

— Каким образом? — бросает глухо. — Я тебе слова не сказал.

— В том-то и дело… Ладно… — вздохнув, касаюсь другой темы – той, которая лишила меня сна. На ее фоне все прочее кажется лишь мелкими несущественными передрягами. — Я, Дим, скоро на больничный пойду.

— А… что так?

Дима одновременно и хмурится, и настораживается, и всем своим видом демонстрирует искреннее участие.

— Я прошла одно обследование. Груди… — добавляю, чувствуя, как внутри все снова переворачивается. — И у меня обнаружили там… — Дима совершенно меняется в лице, и я спешу его успокоить: — Нет, это не то, что ты подумал. Все не так плохо. — Его ли, себя ли убеждаю. — Но потребуется операция… — и он первый, с кем я об этом говорю. — Сказали, что рядовая. Вроде, как, сегодня сделали – завтра домой… Но там общий наркоз и-и… — с дрожью тяну, — все-таки хирургическое вмешательство…

— Это прям уже… точно? — Дима с беспокойством глядит на меня.

— Да. Я всю неделю… Анализы там… Вот… У двух специалистов была. У самых лучших у вас. Сказали, нужно удалять. Так что я на больничный пойду, и все опять на тебе.

— Да… Пф… — Лядов смотрит на меня, как на дурочку. — С ума сошла? Нашла, о чем переживать! — еще и отчитывает. — Когда операция?

— На следующей неделе.

— Ладно. Конечно, Надь. Сколько надо… Я про больничный. Вообще не парься из-за этого.

Я горько усмехаюсь.

Ну как не париться?

Говорят, если вслух не озвучиваешь проблему, то ее, вроде как, и нет.

Это не совсем справедливо. Я всю неделю переживала, места себе не ходила, но вот сказала Димке, и словно осознала весь масштаб.

— Я ведь даже своим не сказала, Дим… Сестра… Моя младшая… Аня… Она в положении. И маму расстраивать не хочу… — я сглатываю и сглатываю. Но ком в горле лишь растет, тяжелеет. Перед глазами все плывет, и я начинаю выть. В прямом смысле. Выть. В голос. Не плачу – рыдаю. Трогаю свои мокрые щеки. В шоке смотрю на влагу на них. И даже не понимаю, как Дима оказывается рядом. Развернув меня в кресле, он что-то говорит, но я его не слышу. — А если что-то пойдет не так… У меня ипотека, на шубу кредит… Кто платить все будет… У меня была одна знакомая… Она решила себе грудь увеличить, и все… Двое детей осталось… А у меня… Вообще… Почему так… Я не хочу… Я хочу домой… Я хочу… Хочу… — вываливаю на бедного Димку все, что носила в себе эти дни.

Он наливает мне воду, приносит салфетки, а я реву и реву.

— Пей сказал! — в какой-то момент он дольно грубо встряхивает меня за плечо.

И стыд перед ним оказывается сильнее, чем моя жалость к себе.

Бряцая зубами, я делаю пару глотков, сморкаюсь, истратив с десяток салфеток.

— Спасибо… — всхлипываю.

Стало ли мне легче? Да если бы.

— Надь… Эй… Не нагнетай. Все будет хорошо. Сама же сказала – рядовая операция, — Дима снова пытается меня успокоить.

— Ага, рядовая. Мне… страшно до усрачки… Я уже которую ночь не сплю, — вытянув кисти, показываю, как они дрожат. — Вот как-то так.

— Совсем долбанулась. И куда тебе за руль? — ругается Дима, нависнув надо мной.

— Нормально, — я зажимаю салфеткой нос. — Хоть голову проветрю. Отвлекусь.

— Херовая идея, Надь. Я тебя отвезу.

— Ну что ты, Дима?! — трясу головой. — Я же не поэтому… Мне и так…

— Все нормально. Сейчас Олесе и Сане скажу и поедем. Слышишь? Надь? Надя? — он тормошит меня.

— Извини, что… Ты не должен со мной носиться… Пожалуйста, прости!

— Давай я сам решу, что я должен, ладно? Ты завтракала?

— В горло ничего не лезет.

— Надь, завязывай так паниковать. Ляжешь, мультики посмотришь, потом глазки свои красивые откроешь, шоколадку погрызешь, и всё, как новенькая, — сев на корточки, будто ребенка, меня уговаривает.

А я и не против.

— Правда? — с детской надеждой в глаза его голубые заглядываю.

Мне так хочется, чтобы все прошло именно в той последовательности, как он говорит!

— Да точно, Надь. Даже очухаться не успеешь.

— Хотелось бы, знаешь, очухаться! — смеюсь сквозь слезы.

— Я имел в виду чухнуть, — прыскает Дима. — Все будет хорошо. Конечно, стремно. Я понимаю. Но ты же не трусиха.

— Я трусиха! — возмущаюсь.

— Ой, да не ври.

— Да я ужасная трусиха! — шмыгнув, настаиваю. — А еще у меня черный пояс по мнительности!

— Лады. Буду знать, что ты паникерша. Валериановый раф?

— Еще одна доза кофеина, и истерить будет некому, — усмехаюсь в ответ, приложив ладонь к груди. Той самой.

— Ты, что ли, еще и сердечница? — цокает Димка. — Господи… С кем я связался.

Сидя у моих ног, Дима улыбается – тепло, ободряюще, ласково.

И вот тогда внутри что-то щелкает. Отпускает. Я судорожно вздыхаю, и вся тяжесть, что я носила в себе, становится вполне подъемной.

Мне все еще страшно, но, вроде как, уже не настолько, чтобы сходить с ума.

— Извини меня за это все…

— Перестань уже извиняться, — Дима поднимается и указывает пальцем себе на лицо, имея в виду мое зареванное: — Сделай с этим что-нибудь и выходи. Пошел тачку заведу.

— Спасибо, Дима… — со всей благодарностью, на которую способна, говорю. — Спасибо…

— Спасибо на хлеб не намажешь. А я бы поел. Сейчас заедем где-нибудь. Эти магазины никуда не денутся.