45

Надя

Мы в Имеретинке, на пляже напротив ”Фишта”.

Здесь мелкая галька и хороший заход в воду.

А прямо сейчас я залипаю на том, как Дима выходит из воды с моим племянником на шее.

Спасатели Малибу нервно курят в сторонке. Не поймите меня превратно, но мужчина с ребенком на руках выглядит очень сексуально.

— Малой круто плавает, — хвалит Дима Игната.

— Да, Сергей их с раннего детства учил.

— С раннего? А сколько ему?

— Будет пять осенью. А Ксюша уже в школу пойдет.

В следующий заход идем купаться вчетвером, разделившись в воде: Дима следит на Игнатом, мы с Ксюшей дурачимся. И, наверное, со стороны выглядим как самая обычная семья: муж, жена, двое чудесных деток.

Укутанные в полотенца племянники в очередной раз обсыхают под зонтом. Ксюша сидит в своем телефоне, Игнатка у меня мой выцыганил. И десять-пятнадцать минут спокойного созерцания нам с Димой обеспечено.

Ну, как – спокойного?

Я вся горю, но не от солнца.

Дима пялится на меня. Спрятался под козырьком бейсболки и черными авиаторами и внаглую пялится.

В своих, с серыми линзами, полупрозрачных я себе такого удовольствия позволить не могу, а хочется. И не только смотреть – прикоснуться. Уверена, что это желание взаимное, но Дима до меня лишь раз за сегодня дотронулся, и то как: взяв за талию, попросил отойти и дать ему самому разобраться с креплением детского кресла.

А вчера?

Мы классно провели время, поднялись до Светланы и немного погуляли по набережной. В третьем часу Дима отвез меня домой, открыл дверь и проводил до калитки.

“Провожал, руку жал…”

Да если бы!

Вообще ничего не жал. Ничегошеньки! Даже в щеку не чмокнул, хотя весь вечер смотрел на меня, как кот на сметану.

Маринует, что ли?

Но зачем? Ведь мы хотим одно и то же. Иначе, что он тут делает вообще?

Дима, конечно, очень подробно расписал цель своего приезда и дал понять, что перебрался в Сочи не из-за меня. Я, конечно, сделала вид, что поверила. А он сделал вид, что не догадался, что я не поверила.

Осторожничает, что ли?

Это вот вообще не в духе Лядова. Вот ни разу.

Димка решительный и настойчивый… Был. Как будто подменили.

А если разлюбил?

Ну, остыл, утратил интерес? Прошла любовь, завяли помидоры? Обычное, ведь, дело.

Тогда какого хрена он согласился ехать сегодня со мной и мелкими?

Эго свое потешить? Польстить самолюбию?

Вот, мол, Надя, нос от меня воротила, а теперь что скажешь?

Нет. Вот это точно не про Димку. Он не из тех людей, кто держит камень за пазухой.

Димка добрый и великодушный.

И я так влюблена в него, что у меня, кажется, уже сердце отекло от невозможности выплеснуть свои чувства.

Хоть бы за руку взял. А то уставился и сидит.

Спускаюсь тоскливым взглядом по голому торсу Лядова.

Дима в плавательных шортах, над поясом которых на солнце лоснятся темные кучерявые волоски. Такие же, но в меньшем количестве, есть на грудных мышцах.

А какие у Лядова соски… А то, что в шортах… Боже…

Блин, кому-то, кажется, напекло голову. Или это последствия недотраха?

— Прыгала так? — Дима обращает мое внимание на компанию молодых людей, которые ныряют в море с пирса.

Оттуда прыгать запрещено, о чем предупреждают таблички, но молодежь это не останавливает.

Как когда-то не останавливало меня.

— Сто раз. Правда не здесь.

— Серьезно?

— Да. В юности я была не робкого десятка.

— А сейчас? — склонив голову, Дима не двигается.

Чувствую, как снова по мне его взгляд бесстыжий разгулялся.

Я в темно-зеленом раздельном купальнике на завязках, грудь прикрыта полотенцем – боюсь теперь ее на солнце долго держать. На голове широкополая соломенная панама.

— Сейчас… нет, — веду ладонью по бедру – горячему-горячему. — Сейчас я трусиха. — Обращаю внимание, что у Димки нездорово блестят плечи. — Сгоришь. Намазать? — предлагаю.

— Давай.

Я встаю на колени, отворачиваю переднюю часть шляпы так, чтобы не мешала, и достаю из корзинки свой любимый солнцезащитный крем.

— Болит? — спрашиваю, осторожно размазывая крем по коже.

— Да. Но не здесь, ниже, — усмехается Дима.

И в этом моменте снова вижу перед собой того самого Лядова, что вскружил мне зимой голову – искушенного, нескромного, нахального.

— Шутки ниже пояса при детях – это минус балл, Дим, — назидательно шепчу, склонившись к его уху.

Он опускает ладонь мне на бедро и тихо говорит:

— А сколько их у меня всего?

— Чего? — тихонько вздрагиваю, распределяя остатки крема по его бицепсам.

Мамочки. Какой же это кайф – просто трогать его. Хоть и под благовидным предлогом.

— Баллов.

— Да сколько захочешь, — отвечаю, уже просто держа его за предплечья.

— Класс, — лаконично комментирует он мое завуалированное признание.

Правый уголок его губ ползет вверх.

Смеется надо мной, что ли?

— Пойду окунусь и будем собираться, — сообщаю и зову племянницу. — Ксюнь, ты пойдешь?

— Нет, — с важным видом отзывается Ксюша.

— А мы пойдем, да, мужик? — Дима обращается к Игнату.

— Да! — ликует племянник, который, будь его воля, из воды бы вообще не вылазил.

В дороге Игнат крепко засыпает, Ксюша дремлет, меня тоже разморило. Благо, Дима за рулем моей машины. И около восьми мы добираемся до маминого дома.

— Я его возьму, — Дима предлагает отнести спящего мальчика в дом.

Я охотно соглашаюсь. Племянник коренастый, крепкий и тяжелый, как маленький бычок. Я бы при всем желании его еле подняла.

— Ой… — в прихожей нас встречает растерянная мама.

— Здравствуйте, — шепчет Дима.

— Здрасьте… — оторопело кивает она. — Спит выпойчонок! — усмехается, взглянув на внука у Димы на руках. — Давайте… Давайте сюда, — суетливо провожает Димку в спальню.

— Я тебя у машины подожду, — говорит он, вернувшись к порогу, и выходит.

— Ты бы хоть предупредила! — шикает на меня показавшаяся из комнаты мама.

— Игнатка уснул, что я поделаю?

— А чего он ушел? Зови за стол, — распоряжается. Я с сомнением смотрю на нее, мол, точно надо. — Зови-зови, — настаивает. — Некрасиво так отпускать хлопца.

— Ксюш, иди в ванную, раздевайся, сейчас тебе голову помою, — говорю сонной девочке и выхожу, чтобы позвать Диму.

Он дожидается меня, стоя возле своей машины. Вижу, что уже убрал солнцезащитную накидку с лобового. Значит домой собрался.

— Дим, мама сказала, чтобы ты зашел, — сконфуженно сообщаю ему.

— Зачем?

— Ну как зачем? Поужинать.

— А-а… А это удобно? — уточняет.

— Конечно удобно.

На террасе у дяди Вачика уже собираются соседи.

— Бари ереко, Надя-джан! — он машет мне. — Молодец, что приехала!

— Жениха привезла, Надь?! — кричит другой из соседей – языкастый шутник Николай Петрович.

Мне кажется, или они по-прежнему думают, что мне семнадцать? Вот ей-богу!

Дима усмехается.

— Не обращай внимания. Чувство такта тут у всей улицы отсутствует, — и едва не добавляю “привыкай”. — Здравствуйте всем! — обращаюсь к честной компании.

Мы возвращаемся в дом, и я чувствую своим долгом представить Диму маме как положено.

— Мам, знакомься, это… — я чуть было не пробалтываюсь “мой”, — Дима. Мама моя. Анастасия Семеновна.

— Очень приятно, — вежливо кивает Лядов.

— Ну значит и мне приятно, — добродушно отзывается мама. — Надь, ты покажи, где умыться, полотенце чистое дай.

— В душ пойдешь? — спрашиваю. — Можно в летний.

— Давай.

Я провожаю Диму и, пока он моется, быстро купаю племянницу, после чего сама ополаскиваюсь, и мы все располагаемся за столом.

Мама – молодец. Уже и скатерть постелила, и салат с огурцами и яйцами подрезала. Разогрела куриный суп с вермишелью и пирог с черемшой. Понадоставала варенья-соленья.

— Чем богаты, как говорится. Я-то гостей сегодня не ждала, — укоризненно на меня косится. Не в привычке маминой встречать гостей неподготовленной. Уж очень любит их угощать. — Вы кушайте-кушайте. С дороги, накупались. Самый аппетит, — подгоняет всех. — Народу много-то, Надь?

— Да не сказать.

— Это было немного? — удивляется Дима.

— Нет, Дим.

— Игнатик вот жалко уснул. Теперь уж в ночь пойдет голодный, — причитает мама.

— Он не голодный, — говорю, пощипывая пальцами кусочек пирога. — Мы мороженое ели, фрукты, арбуз.

— У-у-у, еще и нафурит мне! — всплескивает руками.

— Да большой он уже, мам, — успокаиваю.

Но, ага. Будет она меня слушать.

— Пойду клеенку подстелю, — говорит, поднимаясь со стула.

Замечаю, как Ксюша чахнет над тарелкой с супом.

— Не хочешь, не ешь. Иди ложись, — говорю ей.

— Дядь Дима, а ты еще приедешь? — вдруг спрашивает Димку Ксюша.

— Приеду… — Дима на меня взгляд переводит. — Если Надя позовет.

— Надя, ты позовешь?

— Позову-позову.

Ксюша выбирается из-за стола, и мы с Димой остаемся сидеть вдвоем на том самом скрипучем диванчике.

— Ну вот… — обвожу взглядом нашу кухню. — Так я и живу.

— Ты хорошо живешь, Надь, — говорит он, находясь в легкой задумчивости. — Очень хорошо. Правда.

— А ты стал какой-то не такой, — кошусь на него.

— А какой?

— Неразговорчивый.

— Слышал, что многословие отбирает энергию, — улыбается.

— Вот оно что. Ты теперь энергию экономишь?

— Я… — пожимает плечами. — Да хрен его знает, Надь.

Все выглядит так, словно я пытаюсь его вывести на разговор.

— Ладно… — смущенно роняю. — Я же…

— Поедешь ко мне? — спрашивает уже без тени сомнения. — Или… мне надо тебя у мамы отпросить?

Облизав губы, слабо улыбаюсь.

— Если я скажу, что надо, что ты сделаешь?

— Ну… мне придется спросить ее. Но это будет жутко стремно.

— Диму, которого я знала, ничего не останавливало.

— Дима, которого ты знала, не боялся опозориться перед твоей мамой и разного другого – тоже не боялся. Но я могу спросить. Спросить?

— Представляю ее лицо, — отвожу глаза, не выдержав напряженного зрительного контакта.

— Удивится?

— Обалдеет точно, — нервно хихикаю.

А сама думаю: “Разного другого – это чего? Моих закидонов? Он не уверен во мне? Или в том, что ко мне испытывает?”

С Димкой было так просто, а теперь стало до невозможного сложно.

Замираю. Он касается моей коленки под столом, чувственно сжимает. И так это приятно, что, кажется, ничего мне больше в жизни не надо – вот просто так сидеть с ним рядом.

— Так ты поедешь ко мне, Надя-джан? — возвращается к своему предложению. — Завтра выспимся и вместе проведем день.

Его обжигающая ладонь скользит вверх по бедру, задирает мой сарафан и обводит внутреннюю часть.

Мое сердце сходит с ума от любви. Внизу живота все трепещет от предвкушения. Я залипаю на Димкины губах – немного пересушенных на солнце, в обрамлении ухоженной щетины, с четким контуром и таких желанных.

— А что мы будем сегодня делать? — дразню его.

— Мы будем делать всё, — нахально улыбается. — Поехали, Надь?

И топит меня в своем взгляде – многообещающем, бесстыжем и нежном, таком щемящем и похотливом одновременно. С трудом выплывая из дурмана, я медленно вывожу:

— Поехали.