Эпилог

Лядова Надежда Сергеевна

— Ничего себе траходром, да? — расхаживая с сыном на руках, поражается Дима размерам кровати.

— Дима, не смеши! — хватаюсь за низ живота, где ощущается непривычная мягкость и пустота.

Я лежу на боку на широкой двуспальной кровати. Палата у нас семейная. Здесь стильно и уютно. Интерьер больше на гостиничный похож. Напоминанием о том, что мы находимся в роддоме, служит медицинская кроватка для новорожденных, пеленатор и весы.

— Не, ну а чё? Пришел за вторым, сделал третьего. Не отходя от станка. Погнали? — с лихим видом мне подмигивает.

Я подавляю рвущийся смех. Ни кашлять, ни смеяться не могу. Кажется, что лопну и разойдусь по швам.

— Дим, перестань. Болит все.

— Дай поцелую.

— Там не поцелуешь, — стону жалобно.

— Думаешь, мне слабо? — дурачится.

— Димка!

Вздрогнув во сне, сын задирает ручки и растопыривает пальчики. Дима осторожно берет крошеное запястье с браслетом-биркой.

Лядова Н. С.

Муж. 3960. 53.

8 января…

— Вот мамка молодец какая. Себе подарок сделала.

— И не говори, — улыбаюсь.

Я перехаживала. Срок был пятого. И на сегодня у меня было направление идти сдаваться в роддом, но сын решил не ждать понедельника. Родила я вчера, поздно вечером, в свой собственный день рождения.

— Вот. Мой подарок, — подойдя, Димка встает полубоком, покачивая сына.

— Да, в курсе, что твой.

— Да нет, в кармане, — подсказывает он. — Достань.

— Ну-ка. Что там у нас?

Заинтригованная, я тянусь к его брюкам, лезу в карман и нащупываю внутри бархатную коробочку. Вытащив, торопливо открываю.

— Дима! — любуюсь подарком.

Внутри лежат серьги из красного золота с изумрудами в форме виноградной лозы. Безумно красивые!

— Чё как? Нравится?

— Нравится! Очень! Как приятно, Дима!

Я протягиваю к нему руку, прошу, чтобы он нагнулся с малышом, и тихонько целую.

Снимаю свои. Не терпится примерить.

Разглядываю себя в зеркало.

Видок, конечно, тот еще. Губы сухие. Мешки под глазами. Бледня-бледней. На голове черт-те что. Зато в новых сережках.

— Это на день рождения или за сына, господин директор? — подкалываю Димку, который недавно получил повышения в своем "Титане".

— Хорош наглеть, женщина, — улыбается. — Мне семью кормить надо.

— Спасибо, дорогой, — уже серьезно говорю. — Они обалденные.

— Это ты обалденная, — подмигивает. — За сына проси, что хочешь.

— Эм… Можно мне восходящий душ? — смеюсь и стону. Снова забыла, что мне нельзя ржать. — Ой, божечки… Как до туалета сходить?

С горем пополам соскребаюсь, беру микроклизму, прокладку, с муками делаю все дела и принимаю долгожданный душ, обычный. Сразу легче становится. В чистую сорочку и халат переодеваюсь и прямо человеком себя чувствую.

— Ты перестановку не делал еще? Не доставал кроватку? — спрашиваю мужа.

Он машет головой.

Мы недавно переехали в новую квартиру. Как-то спонтанно все случилось – продажа, покупка, переезд. Еще даже толком порядок не навели и ремонт не закончили.

— Ты хоть найди ее.

— Найду. Вчера не до этого было.

— Ха, — фыркаю, промокая волосы полотенцем. — Тебе было не до этого? Как будто ты рожал!

— Сам делал, сам рожал. Мысленно. Да, мужик? — к сыну обращается. — У бати такой стресс был.

— Ах ты мой бедняжка! — в шутку ехидничаю.

— Да от зятя твоего вчера не мог отделаться. Такое ощущение, что это у него сын родился, — смеясь, комментирует их вчерашние посиделки с Сергеем у нас дома.

— Во сколько он уехал?

— Уехал, — иронично повторяет Дима за мной. — Я его в час погрузил в такси. Такого радостного-радостного. Обмывал твой дядька тебя, — снова с малышом, как со взрослым, толкует. И на это невозможно смотреть без улыбки. — А он здоровее Егора, да? — взвешивает сына на руках.

— Крупнее намного, — подтверждаю. — Егорка родился три триста сорок и пятьдесят один, — автоматически сообщаю параметры нашего первенца.

— Я и говорю, что этот малой какой-то акселерат уже. Как месячный. Такой прям молорик. На кого похож только? — всматривается в лицо сына. — Мама говорит, на меня.

— На соседа, — цокаю.

— Мамка папку подъебнула, — усмехается Дима.

— Не матерись при ребенке.

— Пусть лучше от бати научится.

Я хочу засмеяться, но боюсь.

— Господи, Дим! — ворчу на мужа. — Мне больно ржать! Пожалей ты меня.

— А-а-а-ааа… А-а-а-ааа… Ни люб-ви, ни тос-ки, ни жа-ло-сти, — он поет “Лигалайз” на мотив колыбельной.

Я смеюсь сквозь боль и стоны. Полотенце хватаю.

— Сына положи, я в тебя сейчас запущу! — замахиваюсь.

В палате есть очень мягкое кресло. Печально взглянув на него, ложусь в кровать.

— Всё. Всё. Тихо сиди.

— Да если бы мне можно было сидеть, — вздыхаю, предвкушая все неудобства и ограничения, связанные с эпизиотомией.

— Ваще жесть, Надь? — жалеючи морщится муж.

— Дим, я тебе сейчас не открою тайну. Роды – это жесть.

— Ну там че? Как? — заботится состоянием моей вагины и промежности.

— Там, вроде, нормально. А тут, снаружи, — меня всю скукоживает. — Ой, даже не спрашивай!

Обидно. Со мной параллельно первородка рожала, и ничего ей там не шили. А я опять залатанная. Ни сидеть, ни в туалет сходить нормально. Вроде, и врачей слушалась, а все равно меня чикнули. Вообще нечестно, блин!

Хотя… шов заживет. Это ерунда. А вот то, что со мной девчушки рожают, которые мне в дочери годятся, напрягает, конечно.

Когда-то я переживала из-за предстоящего сорокалетия. Но сорок – это ж была такая фигня. Мне сорок пять на тот год…

— Когда… когда он пойдет в первый класс, мне будет… — размышляю вслух. — Мама дорогая… Мне будет… пятьдесят? — озвучиваю столь пугающую меня цифру.

— А папке сорок, — подхватывает Дима, глядя на сына. — Папка скуф у тебя уже будет.

— А я тогда кто? Старая кляча? — хнычу, не желая мириться с таким званием, и замечаю: — Отвратительно с твоей стороны напоминать мне о том, насколько я тебя старше.

— Ну все, загналась, наша мать, — ворчит Дима. — Прекращай, Надь. Вот это вот – я старая, я старше… Как начнешь свою пластинку.

— Боязно, Дим, — с тревогой смотрю на него. — Как их теперь вырастить? Хочется ведь не только в первый класс. Поднять. Увидеть, как в универ поступили, с армии дождаться, женить. Внуков увидеть.

— Вырастим. Поднимем. Все увидим. Стопудово, — ободряюще задвигает муж. — Ну, Надь? Что началось?

— Да нет… — всплакнув, улыбаюсь ему. — Я же ничего… Просто вот со мной девчонка молодая рожала, и… Завидно, сколько у нее на все это есть времени. И так обидно, что у меня его столько может не быть.

— Лядова, чё ты завелась? — сердится Дима.

— Ну ты же знаешь, что я дурная.

— Я сказал, успокойся, женщина.

— Да нет… Все хорошо. И так бог миловал, а я его гневлю. Все хорошо, Дим. Лучше и быть не может.

— Имей в виду, пацан, мамка у тебя мнительная. Будем держаться вместе.

Улыбаюсь, глядя на своих любимых. Отец и сын. Какое же это счастье!

И правда? Чего это я расклеилась? Ну будет мне пятьдесят, а Димке сорок. А мальчишкам семь и десять. Бог даст, все-все успеем.

— Я тебя люблю, Дим. Спасибо, что исполняешь мои мечты, — всхлипнув, влажными глазами смотрю на мужа.

— Тебе спасибо, зайка, — улыбается он.

Такой красивый, молодой и такой любимый!

У меня сжимается сердце от невыразимой нежности.

Дима – прекрасный муж. И спустя три года брака могу сказать, что он еще и стал моим лучшим другом. Он – всё для меня. Мой уют и моя страсть. Мой дом и моя крепость. Моя опора и моя забота. Он замечательный отец. Мне с ним легко. А когда бывает страшно, как сейчас, он всегда знает, что сказать, как успокоить. До него я не чувствовала большей поддержки и любви, внимания и нужности. Порой кажется, что, будто муж на вечных батарейках, такой неутомимый, непробиваемый, всегда на позитиве и все ему по плечу. Вида никогда не подаст, что тоже и устает, и нервничает, и переживает. Но я-то знаю, вижу, каково ему бывает иногда. А сколько я ему в эту беременность выпила крови и вынесла мозгов!

Дима с нами в роддоме сегодня с самого утра. На родах он не присутствовал, хотя мы планировали. Но все как-то резко началось, под вечер, и надо было укладывать Егорку.

Да и пусть. Я не расстроилась. Главное, что все прошло благополучно.

Скоро мама с сестрой приедут, нашего старшего привезут.

Старшего… Так непривычно. Ведь тоже еще малыш.

Егорке только два и семь. Я в роддом вчера уезжала и плакала, как буду ночь без своего сладкого мальчика. А сегодня их у нас уже двое.

Мы с Димой обедаем, пока ждем наших.

У меня, как полагается, первое-второе, а Дима себе пиццу заказал. Правда я у него умыкнула кусочек, стряхнув с теста огурцы, оливки и томаты. И, кажется, что ничего в жизни вкуснее не ела. Обед заканчиваю чаем с молоком, и у меня тоже прибывает.

Сын спит уже третий час. Пора кормить.

— О… Вот это он дал! — с гордостью проговаривает муж, комментируя стрельбище в подгузнике у сына.

— Меняй, ты же папочка на опыте, — подкалываю его.

— Да я что-то с такими мелкими разучился уже. Ноги, как у цыпленка, — Дима с благоговейным трепетом опускает маленького на пеленатор.

— Вспоминай.

Конечно, и я поднимаюсь на зов малыша. Он красный, визжащий, трепыхающийся и такой невозможно любимый. Словно всегда был с нами.

— Так… — Дима, придерживая ножки, осторожно открывает подгузник. — Такой децл, а какую большую какашку сделал! Красавчик-мужик, — хвалит его.

— Давай я помою, — все же предпочитаю сама этим заняться.

— Да помою я, — Дима не дает мне ребенка. — Попы, что ли, детям не мыл?

Он подхватывает сына под грудью и закидывает пеленку себе на плечо.

— Ты только его… — тяну руки, чтобы подстраховать у раковины.

Я полностью доверяю мужу, однако инстинкты берут свое.

— Да знаю я, Надь. Ляг лежи уже, отдыхай, — спроваживает меня. — Готовь титьку, мать, скажи, да, — весело приговаривает.

С мытьем попы муж справляется на пять с плюсом. Но, разумеется, я стою у него над душой, пока он эту попу мажет кремом и в подгузник пакует. Лезу, подсказываю, поправляю. Вроде, только недавно Егорке подгузники меняли, а все равно, как в первый раз. Даже сама отвыкла.

Сын кричит, сообщая на всю палату о своих младенческих проблемах.

Голос у него сильный, грубоватый. И сам он весь кругленький, такой ладненький. Настоящий мужичок.

— Ну все, мой хороший, всё… — я суетливо укладываюсь и достаю тяжелую грудь. Дима кладет рядом маленького. — Всё… Вот… — и мы с сыном оба успокаиваемся, когда он начинает жадно сосать.

— Еще один сиськоотжиматель нашелся в капусте, — усмехается Дима.

— Может, все-таки Федя? Марк – как-то… — с сомнением смотрю на сына. — Не знаю… Егор и Федор. Что думаешь?

— Дед, конечно, будет рад, — говорит муж. — Да он так и так будет рад.

— Ну так что? Федя или Марк? — все же не могу определиться.

— Да не, не Марк. Вон какой дядька, — усмехается Дима. — Федор Дмитрич.

— Дядя Федор? — смеюсь.

— Точно! Все. Стопудово Федор, — соглашается Дима.

На том и решаем.

Лядов Федор Дмитриевич.

А вскоре в палату приводят другого Лядова – Егора Дмитриевича.

— Привет, мой золотой! — целую и обнимаю сына, будто сто лет не видела. — Какой ты большой стал! Да, Дим? Подрос, что ли?! — смотрю на старшего и не могу понять, что с ним случилось.

— Да нет. Обычный. Как вчера, — пожав плечами, отвечает муж. — Смотри, Егор, это твой братик. Его Федя зовут, — берет сына на руки и подносит к колыбели, стоящей у кровати.

— Ляля, — важно замечает Егор.

— Да, он маленький еще.

— Я басой масик.

— Да, ты большой мальчик, как папа, — поддакиваю, а у самой дрожит голос.

Во мне столько гордости, а радости сколько!

Мои мальчики. Мои мужчины. Моя семья.

Мы с Димкой переглядываемся. Вижу, что у мужа тоже влажные глаза, и понимаю, что сейчас в душе у него творится.

— Мы на пять минут только, мешаться не будем, — поцеловав меня, говорит мама. — Ой, холодные руки… — потирает ладони. — Трогать не буду. Так посмотрю только, — трепетно склоняется над колыбелью. — Здравствуй, внучек. Тьфу-тьфу-тьфу! Ой, ну вылитый батька!

— Какой батька? — я вдруг напрягаюсь.

— На Диму, говорю, похож. Копия отец! — уточняет мама, косо зыркнув на меня.

Мол, Надя, совсем, что ли, ку-ку при муже такое брякнуть.

Мама в зяте души не чает. Он к ней быстро подход нашел. Талант очаровывать женщин у Димочки моего в крови.

— Похож-похож. И на Егорку, — подтверждает Аня, с умилением глядя на нового члена семьи. — Вот и братик у тебя теперь есть, да, Егор? — берет племянника за ладошку.

— Ань, тебе не кажется, что Егор вырос как будто? Вы что с ним сделали? Взрослый какой-то стал. Не пойму, — в смятении разглядываю старшего.

По сравнению со своим новорожденным братом Егор совсем большим ребенком выглядит.

— Я когда с Ромкой с роддома вышла, точь-в-точь про своих говорила, — смеется сестра.

Вскоре мама с Аней уходят, и мы остаемся своей семьей.

Феденька спит. Егор смотрит "Фиксиков" по телевизору. Мы с Димой обнимаемся.

Но день сменяют сумерки, и около шести Дима с сыном начинают собираться.

— Давай мы погуляем, потом я его теще отвезу, и к вам? — предлагает муж.

— Хорошо бы, Дим. Но как он без тебя? — жалеючи смотрю на Егора. — Нет, пусть дома спит. Тоже стресс ведь у него. Утром приезжайте.

— Ладно. Не скучайте, — Дима сладко целует меня.

В колыбели начинает покряхтывать Федя.

— Да мне тут скучать не дадут. Люблю тебя, — еще раз мужа чмокаю и зову сына. — Егор, сынок, дай поцелую. — Обнимаю и целую мягкие щечки. — Ты с папой домой поедешь, а я тут с твоим маленьким братиком еще побуду. Писать не хочешь?

— Нет.

— Папа хочет. И ты тоже давай. Пошли, — Дима заводит его в санузел.

Провожаю их до дверей палаты, где Егор вдруг начинает упрямиться, не желая уходить без меня.

— Я скоро приеду. Вы с папой нас заберете. Хорошо? — сама чуть не плача, уговариваю его.

— Нет, — стоит на своем, не двигаясь с места.

— Ну все, началось, — стонет Дима тихо, а Егору говорит спокойно и взвешенно: — Сынок, поехали. Мы же с тобой на елку хотели.

— На елку с папой гулять поедешь?

— Гуять на ёку, — охотно соглашается.

— Всё, — и Дима спешит его увести. — Люблю вас. Позвоню, Надь. Пока-пока.

Конец.