Глава 17. Олег

Стыд не отпускает. Я не бью женщин. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. А еще не размахиваю инструментами рядом с детьми. Сегодня я нарушил все правила. Передо мной блондинка прижимает ладонь ко лбу и тихо плачет. Совершенно не напоказ. И это задевает сильнее, чем если бы она кричала на публику.

Вокруг хаос.

Соседка мечется у холодильника, открывает и закрывает дверцу. Она хватает то замороженные овощи, то кусок мяса, потом бросает всё обратно, суетится, извиняется, снова суетится.

Соня пищит, потому что Рита плачет. Потому что папа сделал ей больно. Я стою между ними и чувствую, как начинает звенеть в висках. Если сейчас не взять ситуацию в руки, я отъеду кукушкой.

Я чётко раздаю команды. Холод на лоб. Обувь — надеть. Все — домой. Прямо сейчас!

Когда вокруг бабье царство начинает двигаться в нужном направлении, становится легче. Управляемо. Я беру Соню на руки, чувствую, как она утыкается мне в шею и всхлипывает от обиды. Рита идёт рядом, прижав ко лбу замороженный горошек. На лице все еще слезы. Я стараюсь не смотреть слишком пристально, чтобы не усиливать неловкость.

Дома я первым делом открываю дверь, пропуская их вперёд. Помогаю Соне разуться, потом оборачиваюсь к Рите. Она выглядит бледной. Помогаю снять куртку, беру за локоть, усаживаю на скамью и помогаю с обувью. Веду девушку на кухню, усаживаю на стул. Достаю из морозилки холодный пакет, заворачиваю в полотенце и протягиваю ей, забрав горошек, что просыпался из лопнувшей упаковки.

— Как голова? Не кружится? — спрашиваю, склонившись к светлой макушке.

— Нет. Вроде.

— Так нет или вроде?

— Я не понимаю.

Из груди вырывается вздох.

— А кто понимает?

— А вы всегда так разговариваете с теми, кого избили? — и поднимает на меня злющий взгляд.

— Я точно тебя не избивал. Но не нужно говорить под руку, а тем более лезть, когда мужчина занят.

— А когда женщина занята, к ней лезть можно?

— Ну, судя по тому, что тебя волнуют вопросы сексизма, не так все плохо, — огрызаюсь я, а потом присаживаюсь на корточки перед Ритой. — Покажи. Да покажи, не упрямься.

Она убирает руку.

— Вот черт!

— Что? — тут же вскакивает и ищет глянцевую поверхность. — Все так плохо? — пытается рассмотреть что-то в глади холодильника.

— Ну не так и плохо, но шишка есть и синяк уже наливается.

— Класс, — выпаливает она, выходя в коридор.

— Ты куда?

— Хочу в сумочке взять зеркало.

Она уходит в коридор, и мне приходится буквально заставить себя не пойти следом сразу же. Даю ей эти жалкие десять секунд форы, ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть навязчивым и не усугубить ситуацию.

Рита возвращается с сумочкой, садится обратно и достаёт маленькое зеркальце. Долго молчит, разглядывая своё отражение.

Потом шепчет:

— Какой кошмар…

Пальцы осторожно касаются шишки, и я едва заметно морщусь.

— Приложи холод, — командую автоматически. — Потом налюбуешься.

Она поднимает на меня взгляд исподлобья.

— Вы очень грубый для человека, который меня покалечил.

— Я тебя не калечил, — отвечаю жёстко. — И если бы ты не лезла под руку…

— А если бы вы не махали железяками, как викинг в бою, — перебивает она, — я бы и не лезла.

— Ты полезла туда, где не понимаешь, — говорю ровно.

— Зато вы понимаете всё, — фыркает она. — Вы могли бы хотя бы извиниться нормально, — говорит тише. — А не читать лекции.

Попадание точное. Прямо в цель.

— Я извинился, — говорю уже спокойнее. — Но если нужно ещё раз — извини. Это было случайно. И мне правда жаль.

— Вы такой искренний.

— А ты всегда такая… — начинаю и осекаюсь. — Прямая?

— Только когда больно, — пожимает плечами. — И когда рядом кто-то очень упрямый.

— Холод держи, — повторяю уже без командного тона. — Минут десять. Потом посмотрим.

— Вы что, врач теперь?

— Нет, — отвечаю. — Просто сегодня я уже накосячил достаточно. Не хочу продолжать. Если что, поедем в больничку.

— Ну, нет! — возмущается она.

— Это не тебе решать.

— Мне.

И вроде бы виноват, но сейчас хочется придушить блондинку за ее острый язычок и упрямый характер.

— А у вас травмы на рабочем месте оплачиваются? — спрашивает она через секунду и широко улыбается.

— Решила по-быстрому заработать? — вырывается зло. Мне хватает одного дела со стройкой. Родители пострадавшего пытаются максимально выжать из фирмы, отказываясь идти на контакт.

— Я вообще-то пошутила, — Рита отводит взгляд и хмыкает.

Я разворачиваюсь к плите.

— Сейчас чай сделаю, — бросаю через плечо.

Стыд снова неприятно царапает изнутри.

У Риты звонит телефон, она смотрит на экран и закатывает выразительно глаза, что сразу становится ясно: ничего хорошего этот звонок не сулит. Принимает вызов. Ее голос меняется на натянуто-вежливый.

Трудно не слушать и не слышать, когда говорят в паре метров от тебя.

— Нет…

— Сегодня точно нет.

— И завтра тоже. Работаю.

Пауза.

— Да, устроилась. Нет, в ближайшее время у меня не будет выходных.

Она отходит к окну, понижает голос.

— Нет, я не обиделась, — добавляет уже тише.

Ещё пауза.

— Нет. Всё. Пока.

Она сбрасывает вызов и с жаром выплевывает:

— Вот придурок, — растирает лоб, морщится от боли. — На вторые поминки меня не заманить, - поворачивается ко мне. — Долгая и дурацкая история, — поясняет.

— Верю. Чайник закипел, — произношу, не собираясь лезть туда, куда не следует. Мне хватает собственных проблем.

— И папа такой “бум”! — детский голосок звонко разносится по кухне. — И Рита заплакала. Чуть-чуть плакала. А потом папа кричал. Но не на нас. На воду. Вот, — дочка заканчивает свой рассказ, показывая на мою помощницу пальчиком.

Почему я сразу не сообразил, что в доме мы не одни. Соня бы волчком крутилась между мной и Ритой. Болтала без умолку и пыталась помочь. Помочь… Видимо, помощь — заводская настройка всех женщин.

— Привет, мам, — говорю я стальным тоном, отрезая любые расспросы.