Глава 5. Олег

Дорога домой тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве. Фары резали снежную мякоть, дворники скрипели по стеклу, а я каждые десять секунд ловил себя на одном и том же желании — вдавить газ до пола.

Нельзя. Не хватало улететь с обочины.

Руки на руле сведены до онемения. Плечи деревянные. Мысли скачут. Соня. Няня. Даня. И Саша наверняка в блестящем платье где-нибудь в ВИП-зале аэропорта. Вот она точно сейчас ни о чем не волнуется. Если только о задержке рейса по погодным условиям.

А с кем я оставил дочь?

Блондинка в шубе, каблуки, растерянный взгляд. Я не спросил ни фамилию, ни документы, ни черта вообще. Просто схватил и втянул ее в дом.

— Гений, Горин, — бурчу я себе под нос. — Просто гений.

Телефон лежит в подстаканнике. Молчит, но я всё равно время от времени смотрю на него, словно силой взгляда могу заставить появиться сообщение: “Олег, у нас всё хорошо”.

Размечтался.

Тишина заканчивается довольно быстро. Экран вспыхивает незнакомым номером.

Я хмурюсь. “Ненавижу незнакомые номера”, — рычу про себя.

— Да, — рявкаю я, не утруждаясь вежливым расшаркиванием.

— Олег Горин? — мужской уставший голос.

— Он самый, — отвечаю так же коротко. — Кто это?

Пауза долю секунды.

— Кузьмин. Егор.

Я на мгновение прикрываю глаза, хотя это последнее, что должен делать человек за рулём.

— Слушаю, — выдыхаю, стискивая руль до скрипа кожи под ладонями.

— Саша сказала, что сегодня у вас работает няня и она оставила у вас моего сына, — без предисловий говорит он.

— Оставила, — подтверждаю глухо.

— Я уже был у вас дома, — продолжает он. — Няня меня не пустила. И не пустит, пока не убедится, кто я такой.

— Умная девочка, — вылетает у меня автоматически.

На том конце тишина.

— Угу. Олег, ты можешь с ней связаться? Сказать, что я действительно отец. И что имею полное право забрать своего сына.

Мысли на секунду вязнут. Связаться… Телефон Сони выключен. Телефона «няни» у меня нет. И, по-хорошему, мне стоило бы сперва признаться, что это вообще не няня.

— У меня, — выдыхаю я, — не получается до неё дозвониться.

Технически — правда.

— Как это? — в голосе Егора нарастает раздражение. — Ты что, не оставил контактов?

Ненавижу, когда мне задают вопросы, на которые есть только один ответ: “Я облажался”.

— Ситуация вышла, — подбираю слово, — нестандартная. Агентство в последний момент дало заднюю.

— Классика, — сухо отзывается он, судя по всему, не понимая, что именно я имел в виду. — Но я хочу забрать своего сына.

— Извини, но, пока я не вернусь, это невозможно.

— Предлагаешь сидеть под дверью? — рявкает он, но почти сразу предлагает решение проблемы: — Может, ты объяснишь ей, что я не маньяк. Я передам телефон. Не знаю, подсуну под дверь. Передам в окно. Дверь она отказывается открывать.

— Попробуй, — произношу я.

Егор шумно выдыхает, словно собирается добавить что-то непечатное, но передумывает.

— Ладно. Я перезвоню.

Связь обрывается.

Я бросаю телефон обратно в подстаканник, и смотрю на часы.

23:21.

Если Соня встретит Новый год без меня — я себе этого не прощу.

Я давлю сильнее на газ, насколько позволяет дорога. Снег летит в лобовое, трасса блестит ледяными разводами. Поворот. Второй. Пытаюсь понять, сколько еще нужно времени, чтобы добраться до дома.

Телефон вновь вибрирует.

— Да.

— Забрал пацана, — голос у Кузьмина всё ещё напряжённый, но уже без истерических нот. — Она всё-таки открыла. Извини за все… — ворчит он неловко. — И спасибо. В общем… С наступающим, Горин.

Я промаргиваюсь.

— Ага. И вас… С наступающим.

Проезжаю через шлагбаум, даже не замечая, кто там в будке, — автоматикой поднимает. Паркуюсь у самого крыльца, колёса зарываются в снег. Вылетаю из машины, одним движением захлопываю дверь.

Ключ.

Поворот замка.

Дверь распахивается. Не раздеваясь, захожу в дом. И в гостиной застываю.

Мой дом.

Мой спокойный чистый дом сейчас вызывает желание перекреститься.

Гостиная выглядит так, будто здесь прошёл похабный корпоративчик. Конфетти на ковре. Хлопушки валяются под столом. На журнальном столике пустые стаканы. Какие-то блёстки на диване. Спасибо, елка стоит прямо. И в центре этого безумия она. Моя «няня».

Девушка сидит в кресле, закинув ногу на ногу, платье искрится, волосы растрёпаны, а на коленях гора шкурок от мандаринов.

Она поднимает фужер, между прочим, из моего набора и, заметив меня, лучезарно улыбается.

— О! — вскидывает руку, делая это так, будто мы давние друзья. — С Новым годом, Пупсик!

Я замираю. Не образно — буквально. Слово бьет по нервам. Пупсик.

Щёлк.

Где-то внутри отзывается неприятной тянущей болью. Так меня называла мать Сони, когда я был тяжелее на двадцать килограммов, зажирал стресс всем, что к полу не прибито, и делал вид, что мне плевать. Когда это слово было якобы «ласковым», а на самом деле снисходительным и унижающим.

Сейчас я хожу в зал, слежу за питанием и не позволяю себе слабостей. И уж точно не позволяю посторонним людям называть меня так.

Я делаю шаг в гостиную, снимаю куртку, бросаю, не глядя, куда-то в угол.

— Не называй меня так, — говорю спокойно.

Девушка моргает, в её глазах мелькает удивление. Потом усмехается и делает маленький глоток из фужера.

— Хорошо, — тянет она. — Соня сказала, что в семье вас так называют.

— Мы с вами не семья, — отрезаю я. — И даже не знакомые, — окидываю взглядом гостиную. — И что, чёрт возьми, здесь произошло?

Она оглядывается вокруг, театрально осматривает последствия собственных действий.

— Новый год, — пожимает плечами. — Вы разве не видите? Конфетти, хлопушки…

— В моём доме, — подчёркиваю я.

— В доме, где меня оставили одну с ребёнком, — мгновенно парирует она и ставит фужер на подлокотник. — Незнакомого человека.

Я сжимаю кулаки.

Знаю.

Понимаю.

И всё равно бесит.

— Вас никто не заставлял тут устраивать… — я обвожу рукой пространство, подбирая слово. — Вечеринку.

Она поднимается с кресла, ссыпая мандариновые шкурки на сиденье. Без туфель на каблуке совсем кроха, но норова блондинке не занимать. Подходит ближе, упирает руки в бёдра.

— А меня никто не спрашивал, готова ли я стать экстренной няней в новогоднюю ночь, — голос у неё уже не игривый. — Я, между прочим, ехала на праздник. К друзьям. А не вытирать младенческие жопки и отгонять сомнительных типов от дверей.

— Тип не сомнительный, — резко отвечаю я. — Егор — отец ребёнка.

Блондинка явно под градусом, но мозг у нее работает четко.

— Прекрасно, — фыркает она. — Где он был, когда этого ребёнка оставляли на меня? И что у вас тут вообще происходит? Знаете, я бы посоветовала вам с Егором быть более разборчивыми в женщинах, — точно бьет по болевой точке.

— Мои женщины не ваше дело. Где Соня? — спрашиваю я, не находя дочери в гостиной.

Она кивает в сторону коридора.

— Спит. Я уложила. Сказала, что папа вот-вот придёт. Не благодарите.

Я молчу секунду. Потом всё-таки говорю:

— Спасибо.

Она удивлённо приподнимает брови.

— Надо же. Вы умеете благодарить.

— Иногда, — сухо.

Мы смотрим друг на друга.

— Идемте, — он хватает меня за локоть и тащит к лестнице. — Вы проверите, что ваша дочь в постели, я ничего не украла, и я наконец смогу уйти. Только, — она отпускает мой локоть, неуверенно идет к стене, присаживается: — Наконец зарядился. Вот, — она дергает шнур из розетки, — я брала у вас зарядку. Когда мы сейчас все осмотрим, вы скажете в камеру, — аккуратным ноготком она показывает на телефон, — что претензий ко мне не имеете.

— Имею, — взрываюсь я и ладонью указываю на гостиную. — Это вообще как понимать? Вас родители не учили не приглашать гостей в чужой дом? Только не говорите, что устроили погром одна.

— И не скажу, — блондинка меня уже снимает. — А вас не учили не оставлять дочь с незнакомыми людьми?

— Убери камеру, — перехожу на “ты”.

— Не уберу, — ерепенится она и возвращается к лестнице, поднимается на второй этаж, повиливая бедрами: — Я хочу задокументировать, что, когда ушла от вас, все было в полном порядке. А то мало ли.

Блондинка по-хозяйски ведет меня по моему собственному дому, приоткрывает дверь в детскую и шипит:

— Во-о-от, малышка спит. И вообще, — она поворачивает телефон на меня, — вы, надеюсь, не забыли купить ребенку подарки? Класть под елку самое время.

— Не забыл, — рычу я, вытягивая девушку из Сониной спальни и закрывая дверь. — Разбудите ребенка.

— Ой, не пытайтесь изображать из себя хорошего отца, — фыркает она и направляется к моей спальне. — Вот, — тычет пальцем в раскрытую дверь, — смотрите, что ничего не пропало, и я пойду. Семь минут до Нового года. Хотя тут и пропадать нечему. Трусы я ваши не крала.

— Надеюсь, — зачем-то отвечаю на глупое высказывание.

— Не льстите себе, — отмахивается она и кривит личико, осматривая меня с головы до ног. — Ну так что, претензий не имеете, Олег? М?

— Не имею, — цежу сквозь зубы.

— Вот и отлично, — она отключает камеру, шустро спускается по лестнице, хватает сумочку, прыгает на одной ноге, стараясь надеть туфли. — Блин, ноги отекли, — жалуется. — Где моя шубка? А, на кухне, — звонко стучит каблуками по полу.

На мой крик, когда я в гостиной наступаю на что-то продолговатое, упругое и ярко-розовое: “Это вообще что такое?!” — блондинка резко оборачивается, вспыхивает от смущения, летит на меня, бьет по бедру, чтобы я сошел с фаллоимитатора.

— Это Валера! Мой друг! — хватает его и прячет в сумочку, заправляя золотистые ленточки от банта, что был навязан на игрушку. — До свидания! — выпаливает и несется к двери, неуклюже переставляя ноги по навалившему снегу. — О-о-ой! — протягивает, с хлопком падая на симпатичную задницу. Вскидывает руку. — Я сама! Вот не надо мне помогать. И вообще мне недалеко, — указывает пальцем на дом напротив, откуда доносится музыка. Поднимается, отряхивается и марширует через дорогу, игнорируя двадцатисантиметровый слой снега. — Прощайте!