35

На следующий день я, сжав всю волю в кулак и подальше засунув рвущиеся наружу ругательства, собралась к Татьяне. Бульон, чистое белье, запасной бандаж, – все в тысячный раз проверила, но все никак не могла уйти из дома. Как с ней разговаривать, что она собирается дальше делать, мне было непонятно. И раньше я бы как клуша над ней тряслась, считая ее царапины, но теперь все это куда-то делось. Мой материнский инстинкт и гиперопека, которой так часто меня попрекала Ленка, все куда-то ушло, схлынуло в один миг. И я даже сама себе не могла точно сказать, в какой момент это произошло. Просто теперь мне нужно научиться разговаривать с ней как со взрослой женщиной, человеком, который должен научиться отвечать за свои поступки. Слишком долго я пестовала свою дочь и считала, что она еще маленькая. Маленькая, но дел наворотила, как взрослая, так что, Юля, забудь свои дурные привычки потыкать во всем Тане.

Собралась на автобус, вышла из подъезда, увидела Кольку. Тот, полупьяный, нараспашку, стоял у подъезда и традиционно погрызла семечки.

– О, Юлька, привет! Далеко собралась? Извини, не подвезу, выпил…

– Спасибо, Коль, привет, – остановилась я напротив. – Ничего, я на автобусе, к Таньке в больницу.

– Когда родит-то?

– Уже, Коль, вчера внучка у меня родилась.

– Ого, поздравляю! Ну, передавай привет дочке, доброго здоровьечка и ей, и внучке. А ейный хахаль, говорят, помер?

– Что? – дернулась я, как от пощёчины. Конечно, у нас все всё знают, новости со скоростью света разлетаются. Но только мимо меня, в основном.

– Ну, это Танькиной подруги мать с моей женой говорили. Они одноклассницы будут. Олеська, дочь ее, горем убитая. Сохла по парню, а Танька твоя его отбила. Да, говорит, погиб он, убили и сожгли где-то на дачах.

В глазах потемнело, и я, наверное, покачнулась. Потому что следующий миг, отпечатавшийся в памяти – это как Колька держит меня за плечи и трясет. От его амбре меня затошнило, и я вцепилась в его руку:

– Все, Коль, спасибо, уже лучше. Не тряси меня, пожалуйста.

– Фу, Юлька, напужала. Я думал, не успею поймать. Ты прости, если что не так сказал.

– Да ничего, Коль. Ты просто поменьше рассказывай о моей дочери направо и налево. Мы вроде как не чужие, столько лет в одном доме. А ты как баба базарная, сплетни собираешь.

– Понял, Петровна. Не серчай. Кстати, вон машина, глянь. Твой богатенький прикатил.

– Что? – поперхнулась я, выпучив глаза на Кольку, а потом проследила за его взглядом.

На стоянку подъехал автомобиль Алексея, и он сам уже вышел из машины и направился к нам.

– Ладно, Коль, давай. Гале привет.

– Угу, – кивнул сосед, провожая меня взглядом. А я, поправив капюшон и перехватив пакет с вещами, заспешила к Леше.

– Так и думал, что ты не позвонишь! – опалил взглядом Алексей и обеспокоенно осмотрел меня с ног до головы, словно от меня могло что-то отвалиться. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, голова просто закружилась. Вон, Колька поймал. Довезешь до больницы?

– Конечно, я за этим и приехал. Пойдем.

Алексей обнял меня за плечи, забрал пакет с вещами и повел к машине. Мне сразу вдруг стало спокойнее, и непонятный страх и смятение от предстоящего общения с дочерью куда-то делись. Была не была, справимся.

– Я тоже сдал все анализы, флюорография у меня свежая. Сегодня с утра попросил оформить пропуск в отделение, заведующий обещал оформить. Так что к малышке я тоже смогу заходить. – Леша завел машину и плавно выехал со стоянки, продолжая говорить. – Памперсы самые маленькие купил, мне там в больнице подсказали, какие и где взять. Остальное пока не нужно, в отделении все свое. Я утром уже смотрел на малышку, спрашивал о самочувствии девочки у постовой медсестры, она сказала, все в порядке.

Я, улыбнувшись, кивнула, с комом в горле просидела молча практически до больницы. Трогала забота, душила ревность.

К Таньке мы поднялись вместе, но к ней я зашла первая, пока Леша записывался в журнал.

– Привет, доча. Вот и я, бульон принесла. Как ты?

Танька, бледная и все еще отекшая, слабо улыбнулась.

– Привет, ма, – прохрипела и потянула ко мне руку. – Ты как раз вовремя. С голоду умираю, а на воду уже смотреть не могу.

– Ну, мы вчера тебя покормить уже хотели. Теть Лена курицу домашнюю отварила, даже сама приезжала. Но врач не разрешил. Как самочувствие?

– Болит там, и писать больно. Сказали вставать пробовать, но я не могу, в глазах темнеет и страшно.

– Ну, сейчас с доктором сама поговорю. Пусть объяснит, что как делать. И вставать, наверное, нужно правильно. Медсестры приходят?

– Да. Вчера смена хорошая была, а сегодня санитарочка грымза какая-то. Вставай, говорит, сама из-под себя все меняй. А я мам не могу, – заскулила со слезами на глазах моя Танька.

– Ну, не реви. Первые сутки всем сложно после родов. Справимся сами, – я посмотрела на стопку чистого постельного белья. – И встанем, и поменяем. Давай для начала, покормлю тебя.

– Мам, а ты Сашку видела уже?

– Какого Сашку? – дернулась я.

– Не какого, а какую. Мою, маленькую.

– Ах, Сашку! – улыбнулась, вспоминая красный комочек. – Видела! Красивая. И маленькая, как ты была, точь-в-точь.

– Мне ее не приносят, сказали она в реанимации.

– В кювезе она, греется, кормят ее, смотрят. Дышит малышка сама, только кислородную смесь все равно подают. Пока к ней не пускают, но как только карантин пройдёт, пустят. И тебя, и нас, – рассказывала я Таньке о внучке, кормя дочь бульоном. Таня попробовала есть сама, но руки дрожали, и я решила, что ничего страшного нет в помощи.

– Кого нас? – сглотнув питательную жидкость, не поняла Таня. Я замерла, подбирая слова, и именно в этот момент вошел в палату Алексей с пакетом памперсов в руках. Танька взглядом метнула молнии в его сторону и выпалила зло:

– Мам, а он что здесь делает?

– И тебе здравствуй, Таня, – несмотря на строгий учительский тон, на лице расползлась улыбка. – Юль, я в детское, памперсы отнесу. Там тебя подожду.

Я кивнула, Леша вышел, Танька вцепилась мне в руку.

– Мам, я спрашиваю, что он здесь делает?

– Как что? – абсолютно спокойно спросила я, лишь вскинув брови. – У него ведь родилась дочь, не так ли? Пришел ее проведать.

– Он не имеет никакого права!

– Имеет. Имеет, Таня. И даже если ты против, он может оспорить свое право в суде. Поэтому давай без лишних эмоций. Тебе о своем здоровье нужно подумать, а если ты будешь нервничать, то и молоко не придет.

Танька злилась, а я впервые разговаривала с ней, как с чужой. И это ей тоже совершенно не нравилось. Бульон она больше не стала, отвернулась к стенке и замолчала.

– Я все понимаю, Тань. Забеременеть от парня, которому не просто не нужна, но и от которого и рожать-то страшно, – это все очень сложно. Я даже отчасти могу оправдать твое вранье. Но только отчасти. Потому что то, как ты обошлась с моими чувствами…вот этому я не могу найти оправданий. Не думала я, что заслужила твое такое отношение. Но, видимо, где-то я ошиблась. Прости. Мы все неидеальные. Теперь у тебя есть дочь и, возможно, с ней ты сможешь избежать ошибок. Я очень на это надеюсь.

Танька продолжала молчать, я убрала остатки бульона, разобрала вещи из пакета, отчего-то боясь обернуться к ней. Молчание дочери ранило больше всего. Но пыхти не пыхти, а за моей обиженкой нужно ухаживать, постель сменить, обтереть ее.

Когда я повернулась к Таньке, то увидела, что она беззвучно плачет, уставившись в одну точку. И столько боли в ее глазах, разочарования, тоски.

Сердце мое материнское сжалось – нет, не враг я своей девочке.

– Таня, – присев на край кровати, погладила ее по руке. – Все забудется, моя девочка, все пройдёт. У тебя впереди целая жизнь, а ошибки мы совершаем все. Ни у кого нет волшебной книги "Как правильно жить". У тебя теперь есть Сашенька, а любовь в твоей жизни еще обязательно будет. Прости меня, прости, в чем была я когда-то неправа.

– Это ты меня прости, мам, – прострела сквозь слезы Танюшка. – Ты все правильно сказала, и да, я обо всем наврала. Но мне было так стыдно и страшно. И к тому же я ужасная собственница. Меня такая ревность душила, когда ты с ним…

– Тань, ты пойми. Женщина в сорок все та же девушка, только оболочка без прежнего лоска. Я люблю его. Возможно, впервые в жизни по-настоящему. И мне, как и тебе, тоже хочется быть счастливой. Но это не значит, что для тебя в моем сердце теперь нет места. Теперь там его, наоборот, намного больше, для вас всех.

– Спасибо, мам, – улыбнулась, всхлипывая моя доча. – Ты у меня самая лучшая, знаешь?

– Ни на минуту в этом не сомневалась!