Глава 18. Ольга

В моих объятиях Дашка постепенно затихла. Сначала тряслась всем телом, так плакала, что говорить не могла – срывалась на всхлипы и икоту. Прижималась ко мне. Я по спине её глажу и стараюсь не думать. Не думать вообще ничего, просто шептать милые успокаивающие глупости дочери и слушать, как затихают всхлипы. Не думать было сложно. Но ради Дашки я должна быть сильной, а если стану думать, если стану… Меня просто порвёт на куски, вклочья, без шанса на восстановление. – Мама, ты только не уходи от меня больше никуда, – просит Дашка умоляюшим шепотом. Сердце замирает в моей груди, потом набирается сил и бьётся дальше. Больше всего сейчас я хочу сказать, что не уйду никуда, никогда, ни за что. Но я не могу лгать ей, так станет только хуже. Стискиваю зубы и молчу. Потом поднимаю взгляд. Комната, в которой поселили Дашу красивая, светлая, в окно виден замёрзший, заснеженный сад. Лёгкая изящная мебель, много пространства. Я никогда не смогла бы дать ей такое. Всё, что я могла дать – съёмные квартиры, каждый раз новый город и новая квартира. И моя любовь. Моя дружба. Моя поддержка. На стене картинка в рамке. Бабочка. Нарисована от руки, неумело, но кажется – с любовью. Наверное, от матери ребёнку. Смотрю на эту картинку и снова тяжело дышать. Перевожу взгляд на стеллаж идущий вдоль стены. В нем безделушки. Ракушки, привезённые с отдыха, разноцветные камни, шкатулки с безделушками, книжки, игрушки. А ещё – фотографии. На одну из них я смотрю. Девочка, лет двух с половиной, может и меньше – очень худенькая, Дашка никогда не была такой прозрачной. На малышке светлое платье. На волосах – диадемка, мы тоже такие покупали на утренники. Волосы светлые, чуть вьются. Улыбается, смотрит склоня голову, прямо в мою душу. Смотрит глазами моего мужа. – Я никогда не винила бы тебя за эти глаза, – шепчу я и плакать даже не могу. – Нет, никогда… – Что? – отрывается от меня Дашка, которой вернули маму и она уже почти успокоилась. – Ничего, малыш. Давай выйдем отсюда. Задыхаюсь. Чувствую себя предательницей, но я не могу здесь находиться. Здесь я умираю. Беру Дашку за руку. Ладошка такая тёплая, такая живая, я держала бы её всю жизнь. Путь до входной двери кажется бесконечным. Выхожу. Сажусь на пол, притягиваю Дашку к себе, усаживаю на колени, утыкаюсь лицом в её волосы. Я не буду плакать. Плакать – это слишком просто. И я не буду верить своим глазам. Это – слишком сложно. Мы сидим так долго-долго, и понемногу я прихожу в себя. Понимаю, что мы не одни. И в целом мире и вообще. Мы сидим на полу, а рядом с нами сразу три мужика в дорогих костюмах. Караулят видимо, чтобы я ничего не сделала с ребёнком. Вспоминаю сцену, которую я недавно устроила Шахову, но отмахиваюсь – стыдиться глупо. Смешно стыдиться, смешно бояться чего либо, даже жить смешно, когда вдруг оказалось, что ничего не осталось. По коридору шаги, которые почти гасит пушистый ковёр. Шахов. Останавливается, стоит и смотрит на нас. Оценивает моё состояние, наверное. – Время обеда, стол уже накрыт. Меньше всего я сейчас хочу есть. Но смотрю на Дашку – она пропустила и завтрак. Встаю, так и идём за Шаховым вслед. Столовая огромная и красивая, но нисколько меня не занимает, так же, как и качество и вкус блюд. Я не притрагиваюсь к еде и Дашка, смотря на меня, тоже. – Передайте ей, – говорит Шахов, – что она должна есть. Дашка, моя Дашка, рядом со мной снова смелеет. – Передай ему, – чопорно произносит она, – что меня Дашей зовут. Сил на улыбку нет. Глажу её по коленке, и она гладит меня в ответ. Беру в руки вилку – Шахов прав, чтобы не случилось в этом мире, какие бы драмы не терзали моё сердце, ребёнок должен кушать. Едим. Молчим, только приборы стучат. Дашка, и правда, оголодала, ест хорошо и с удовольствием. За нашими спинами иногда появляется официант в форме, следит за состоянием наших тарелок, подливает напитки. В моем бокале вино, но опьянение это меньшее, что мне сейчас нужно. Ловлю взгляд Шахова, он кивает, я понимаю, что разговор придётся продолжить и малодушно мечтаю умереть, потом вспоминаю про Дашку. Ради неё я пройду через все это. – Дашуль, – прошу я, – поиграй немного с няней хорошо? – Но я не хочу няню, – упрямится она. —Я тебя хочу! И ночью ты тоже обещала не уходить и ушла! – Я просто сходила покушать, – солгала я. – А ты испугалась! Дашка смотрит серьёзно, потом кивает и позволяет няне её увлечь. Шахов в это время стоит рядом со мной. – Удивительно, – качает он головой. – Совершенно другой ребёнок. – Просто мне она доверяет, – устало отвечаю я. – А вам нет. Вот и вся разница. Давайте, добивайте меня уже. Идём в кабинет. Я снова сзади и смотрю ему в спину. Одни там мы недолго остаёмся – входят две женщины в медицинской форме. – Чтобы развеять все сомнения анализы возьмут у вас. Несколько независимых экспертиз. Буккальный эпителий, то есть соскоб с внутренней стороны щеки, и венозная кровь. Сравнивать будем и с моей дочерью, и…с первой малышкой. Бросаю затравленный взгляд на медицинских работников – им все равно. Они просто делают свою работу. Я послушно открываю рот, позволяю выкачать из меня две полных колбы крови. Я молча надеюсь на чудо, изо всех сил, что у меня ещё остались. Вместе с кровью будто вытягивают желание жить. Когда все заканчивается, выхожу из кабинета, иду искать Дашку. Мне нужна она сейчас, как никогда, мне нужно об неё отогреться. – Чудо, – прошу я одними губами, так, чтобы Шахов, который идёт рядом, словно боится оставить меня одну, не услышал. – Одно чудо, только одно единственное, большего и не нужно… Дашка в большой игровой комнате. Сидит тихо, затравленно – меня ждёт. Увидела, улыбнулась, ко мне бросилась. Я подняла её на руки, такую живую, родную, тяжеленькую. Повернулась к дверям, и… Шахов. Просто стоит и смотрит на нас. В тот момент я поняла – чуда не будет. Я первый раз так близко вижу их одновременно, Дашку и Шахова, при свете дня, и понимаю вдруг, что глаза у моей дочки такие красивые отнюдь не из-за генетического каприза матушки-природы. У Даши глаза Шахова.