Глава 5

В тесном кабинете управляющего кинотеатром витают ароматы кофе и духов Женьки, с которыми она сегодня явно переборщила. Окон здесь нет, из мебели только компьютерный стол, пара стеллажей и четыре стула, два из которых занимаем мы с Фомушкиной.

– И что мы будем делать? Сидеть по шесть часов в день в этой коробке и пить кофе? – разочарованно причитает подруга и делает глоток из картонного стаканчика.

– А ты хотела бы залы убирать после сеансов? – спрашиваю, не скрывая сарказма.

– Я хотела бы, чтобы наш начальник был симпатичнее крокодила Гены родом из Чернобыля.

– Геннадий Степанович не наш начальник, – хихикаю я. – Он же сказал, что мы поступим в распоряжение менеджера по рекламе.

– Ага! И зовут его… Оленька, – фыркает Женька.

– А тебе прям принципиально быть окруженной мужиками?

Фомушка выразительно выгибает брови, как бы говоря: что за глупые вопросы? Действительно, чего это я? Потягиваю кофе и попутно переписываюсь с Денисом, пытаясь восполнить дефицит моего внимания. Первый день практики Дэна не сильно отличается от нашего: тоже сидит в офисе и ждет, когда хоть кто-то обратит на него внимание.

– Что это за рубашка? – спрашивает Женька, разглядывая мой сегодняшний наряд. – Не помню ее.

Опускаю нос, тонкая ткань молочного цвета приятно ощущается на плечах и груди. Дима, перед тем как уехать на работу, дал мне допуск в свой шкаф. И пусть к половине десятого бо́льшая часть моих вещей, пострадавших от бешеной бывшей Зимина, уже высохла, я не смогла отказать себе в слабости.

– Ммм, – смущенно тяну я, – это Димина.

– А с твоими шмотками что? Отданы в жертву богу страсти и любви?

– Не неси ерунды!

Рассказываю Женьке о вчерашних приключениях, начиная с того момента, когда Зимин отказался отпускать меня жить куда-либо еще.

– Ну надо же, какой герой, – ухмыляется подруга.

– Он просто волнуется обо мне. И он не так уж и не прав.

– О-о-о, да? – Фомушкина строит умиленную мордашку. – Тогда ладно. Главное, чтобы тебе нравилось.

– Женя, перестань. Мы давно знакомы. Он мне как брат!

Заливистый смех подруги сотрясает крошечное помещение, и я стыдливо прикрываю глаза.

– Хватит ржать! – хлопаю Женьку по плечу.

– Извини. Просто ты такая забавная в попытках выглядеть благоразумной святошей. – Фомушкина смахивает невидимые слезы и смотрит на меня, ласково улыбаясь. – Ксю, это же я. Передо мной не надо играть умницу. Ты ведь в восторге от сложившейся ситуации. Это все равно что поймать за хвост единорога. Осталось только оседлать его и…

Глубоко вдыхаю, старая песня из вчерашнего вечера все крутится в голове: «Выхода нет. Выхода нет».

– А можно без пошлостей? – хмуро прошу я.

– Конечно можно. Ты сама что думаешь? Как ощущения?

– Не знаю, – произношу без ужимок. – вчера мы гуляли по набережной, болтали, танцевали. Было весело, даже слишком. Совсем не так, как… – замолкаю, огорченно скривившись.

– …как с Денисом, – подсказывает Женя.

– С ним мне тоже…

– Брось, Ксю! К чему этот стыдливый тон? Разные люди – разные эмоции. Ты же не робот, это нормально.

– Нормально, что я чувствую себя свободнее и счастливее в компании не своего парня?

– Это не твоя вина, – уверенно заявляет Женька.

– Боже! Ты найдешь оправдание чему угодно, если захочешь.

– Не благодари, – она горделиво пожимает плечами. – Так что дальше? Чем еще вы занимались?

– Ничем, чему требуется оправдание. Дима привез меня на тусовку байкеров, познакомил с друзьями и попросил одного из них, самого сумасшедшего, прокатить меня…

– Та-а-ак… – заинтересованно подбирается Женька. – Я тоже хочу с этим другом познакомиться. Пусть и меня покатает.

– Не думаю, что это хорошая идея, – отвечаю уклончиво.

– Почему? Тебе не понравилось?

– Понравилось. Просто он… не совсем с головой дружит.

– И что? Я со своей тоже в разводе. Какие проблемы?

– Нет, Жень, там все хуже.

Объясняю ей ситуацию, и Фомушкина мигом становится опасно серьезной.

– Твой Морозный совсем отмороженный, что ли?!

– Он Зимин, – поправляю я.

– Да плевать. Он к суициднику тебя посадил!

– А ты привезла меня в дом к извращенцам! – выпаливаю я и мигом жалею об этом, потому что кожа лица и шеи подруги натягивается. – Жень, я… я не это…

– Проехали, – отмахивается она, отвернувшись.

– Ну прости. – Упираюсь ладонями в край стула Женьки, бью лбом о ее плечо. – Я знаю, что вы оба не хотели сделать мне ничего плохого. Это не обвинение.

– Ты и дальше собираешься общаться с ним? С этим Славой.

– Не планировала.

– Надеюсь, он сдохнет раньше, чем вы снова встретитесь.

– Женя! – осуждающе осекаю я.

– Что? Если он этого хочет, вперед! Но пусть не втягивает в это дерьмо других людей.

– Ты жестишь.

– Неужели?! А они, значит, нет? Их надо жалеть, сопереживать, сопли вытирать, так? Они ведь бедные и несчастные, слишком ранимые для этого жестокого мира, где всем плевать на окружающих. И, конечно, у каждого за пазухой душераздирающая история. Только вот все это хрень. Слабость, эгоизм и трусость – вот что их объединяет. А эти сообщения, записки, прощания – не что иное, как желание потешить собственное изнеженное эго. Хочешь сдохнуть, сделай это молча, а если нет – стисни зубы и…

– Перестань, – прошу я, и Женька замолкает. – Хватит, пожалуйста.

– Прости, – едва слышно отзывается она и склоняет голову, касаясь щекой моих волос. – Я просто не хочу, чтобы ты снова через это проходила. Тебе лучше держаться подальше от Славы и ему подобных.

– Я знаю.

Какое-то время так и сидим, сохраняя молчание. Зря я рассказала про Славу. У нас с Женькой, конечно, не принято иметь секреты друг от друга, но эта тема слишком острая, как для меня, так и для нее. Мы по разные стороны баррикад в этом вопросе, а все потому, что видим его с противоположных сторон. Женька была там, на самом краю. Это случилось до нашего знакомства, и никто не пытался удержать ее, не захотел спасти. Она сама себя вытащила, только бесследно те времена не прошли. Я почти уверена, что ее агрессия к ребятам, сбившимся с пути, связана больше со злостью на саму себя и мутировавшими жалостью и страхом. И я не хочу, чтобы она столкнулась с кем-то, кто напомнил бы ей о собственных ошибках.

– Ты так и не рассказала, почему пришла в чужой рубашке, – наконец-то нарушает тишину Фомушкина, и я немного расслабляюсь. Судя по ее интонации, предыдущую тему смело можно закрыть.

– Да там ничего такого. Пока мы с Димой гуляли, в квартиру заявилась его бывшая. Она устроила погром, вещи мои залила водой. Пришлось стирать, но высохнуть они не успели.

– Просто залила? Вот слабачка! – пренебрежительно хмыкает Женька.

– В каком смысле?

– Я бы еще и на лоскуты порезала или хотя бы кетчупом приправила. Какой толк от пакости, если ее легко можно пережить?

Цокаю языком, отстраняясь, и подношу к губам стаканчик с кофе. Фомушкина – королева крайностей, почти ничего не делает наполовину. Подруга снова разворачивается ко мне лицом и неожиданно цепляет пальцем край рукава рубашки на моей левой руке, оттягивая его вниз.

– А это еще что? – хмурится она, рассматривая тонкую полоску медицинского тейпа, тянущуюся от запястья к локтю.

– Это Мытька, – вздыхаю я.

– Кто? Ты от моих двух мужиков съехала к другой парочке? Шило на мыло?

– Мытька – персидский кот. Он спал со мной на диване, а утром я случайно положила на него руку и поплатилась. Ерунда, царапина.

– Ты точно уверена, что будешь там в безопасности? – с нешуточным сомнением спрашивает Женя. – Меньше суток прошло, а у тебя уже куча дурацких историй.

– Завидуешь? – нарочито дерзко отзываюсь я.

– Немного, – мягко усмехается Фомушкина. – я вчера до ночи слушала россказни Ромы. Он такой зануда…

Опускаю рукав и принимаюсь слушать подругу, но пальцы вдруг сами тянутся к тейпу. В ушах звучит строгий голос Димы, отчитывающего кота, а после резкий переход к нежному обращению, уже адресованному мне: «Ксю, ты как? Дай посмотрю. Сильно болит? Сейчас обработаем». Он был таким внимательным, таким чутким – совсем как раньше. Помню, когда-то давно мы с Димой привычно бесились, валяясь в кровати брата, пока Саша был занят сборами на их очередную тусовку, а Миша залипал в компе. Бой был очевидно неравным, но я хохотала как сумасшедшая, не желая сдаваться, и в какой-то момент случайно со всей силы приложилась носом о ключицу Зимина. Кровища хлестала как из брандспойта, а мой жалобный визг наверняка долетел до Аксая и Шахт. Парни в тот день так никуда и не пошли, остались со мной. Дима сидел рядом, удерживая пакет льда на моей переносице, и бесконечно извинялся. Миша и Саша сходили в магазин за газировкой и сладостями, и после мы весь вечер смотрели мультики. Какое же классное было время.

Выныриваю из воспоминаний, заметив на себе пристальный взгляд Фомушкиной.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего, – она мотает головой, лукаво дернув уголком рта.

Ближе к обеду, когда мы с Женькой уже изнываем от скуки, в кабинет заглядывает Геннадий Степанович, чтобы сообщить, что Оленька сегодня работает удаленно и никаких поручений для нас нет и не будет. Получив вольную, немного болтаемся с Женькой по магазинам, а после решаем поехать в центр города. Пунктом назначения выбираем парк Горького, где проводим еще несколько часов за девичьей болтовней в тени старого дуба. Рядом плещется фонтан, над головой теплый ветер шелестит листвой, а вокруг многообразие летних цветов, которыми усыпаны клумбы.

– Опять Дэн? – Женька, сидящая рядом на лавочке, насмешливо косится в мою сторону.

– Нет, – отвечаю я и смотрю в телефон. – Это Дима. Спрашивает, что я хочу на ужин.

– Его член.

– Женя!

– Ой, извини. Я имела в виду сердце. Не в прямом смысле, конечно. Ну, любовь там и все такое…

Ничего не отвечаю, потому что Фомушкина легко может затроллить меня до икоты, если дать ей шанс разгуляться. Я и без того чувствую себя странно. Не в ловушке, не загнанной в угол, но нечто подобное. С Димой мне одновременно и комфортно, и дискомфортно. Любопытно, но боязно. Старые чувства будто и не уходили никуда, просто ждали момента, когда вновь смогут показаться во всей красе. И мне не нравится это ровно настолько же, насколько и нравится. Я думала, со мной что-то не так, раз не могу ответить на внимание Дениса с тем же трепетом, что и он, но… Взволнованный стук сердца, глупая улыбка, щекотка в животе при мысли о том, что мы с Димой скоро увидимся. Но и чувство вины и разочарования тут как тут, потому что Зимин точно не тот, кому это должно предназначаться.

Набираю ответ Диме, правда, отправить не успеваю.

– Эй! – возмущаюсь, когда руки уже оказываются пусты.

– Сама «эй», – бурчит Женька, стирая набранный мной текст о том, что вернусь я не скоро, а ужинать собираюсь с подругой.

– Фома, что ты делаешь?

– А ты что? Три часа мне втирала о том, как это круто, что вы теперь общаетесь и даже пытаетесь подружиться, а теперь сливаешься. Иди и дружи. Нечего от него прятаться.

– Я-я-я…

– Если ты обо мне переживаешь, поверь, я не пропаду, – тут же вворачивает Женька.

– Знаю, но не хочу ему навязываться.

– Он буквально шантажирует тебя, чтобы удержать рядом. Кто тут еще навязывается? И он сам написал про ужин. Расслабься, Ксю. Получай удовольствие.

Подруга протягивает мне телефон. Принимаю его, но не тороплюсь печатать новое сообщение. Это удовольствие может слишком дорого мне стоить.

– Ты же хочешь узнать его, – вкрадчиво заговаривает Женька. – В этом нет ничего такого. Это даже не измена.

– У тебя и секс не измена, – фыркаю я.

Фомушкина безразлично кривит губы, явно не собираясь ни опровергать сказанное мною, ни оправдываться. Сдуваю прядь волос, зацепившуюся за нос, и наконец отвечаю Диме.

– Ну вот и все. Вегас ждет! – подводит итог Женя.

– Ты же понимаешь, что, если все пойдет криво-косо, лечить мое раненое сердце придется тебе?

– А ты бей первая, тогда сердце не пострадает, – уверенно заявляет она.

– Что это значит?

– Не строй планов. Ни на что не надейся. Не воспринимай все серьезно.

– Предлагаешь притвориться тобой?

– Ты так говоришь, будто я монстр какой-то, – усмехается она. – Что ж, приму за комплимент.

– Жень, я просто… – Обеспокоенно верчу в руках мобильный. – А как же Дэн? Я не могу с ним так поступить.

– Уже поступаешь. То, что ты пытаешься заставить себя быть с ним и делаешь вид, что все хорошо, ничем не лучше. Я понимаю, что тебе жаль его, но как же ты? Разве ты сама не тот человек, о котором должна заботиться в первую очередь?

Глубоко вдыхаю, вытесняя все ощущения из тела, и выдыхаю, сдавленно замычав. Ну почему все так сложно?

– Ксю, – Женя смотрит на меня с нетипичной для нее нежностью, чуть склонив голову, – я не подбиваю тебя прыгать в койку к Морозному, не заставляю забивать на Дэна. Можешь вообще меня не слушать, просто… ты сегодня такая… воздушная, что ли. И мне нравится видеть в тебе эту легкость.

– У нас с Зиминым ничего не выйдет. Это за гранью реальности, – произношу с тихой грустью, но она отчего-то совсем не ранит. Наоборот, принятие этого исхода как будто снимает груз с плеч. Если это невозможно, то и переживать нечего.

– Да и пофиг! – подтверждает мои размышления Женька. – Развлекись! Что бы ты ни сделала, я тебя оправдаю.

– Если бы у эгоизма было лицо, то…

– Да-да. Я эгоистичная сука. Подпись, печать и огромный жирный хрен на голову всем недовольным и обиженным. А теперь вызывай такси.

– Ладно, – смеюсь я, принимая поражение. – А ты чем займешься?

– Пока не знаю, но уверена, это будет что-то потрясающее, – Фомушкина игриво двигает темными бровями, и я ничуть не сомневаюсь в ее пафосном заявлении.

* * *

Женька машет ладонью, провожая отъезжающую машину такси, а после разворачивается и прогулочным шагом направляется обратно в парк. Наушники тут же оказываются в ушах, громкость музыки на максимум. Фомушкина не очень любит одиночество, но и не боится его. Тут главное – не забывать, что ты себе больше друг, чем враг, и не пытаться исправить то, что уже не изменить.

Раскаленное уходящим июнем солнце медленно остывает, впуская в город вечер. Прохожие спешат куда-то, а вот Женя не торопится. Покинув парк, она бредет и бредет куда-то, рассматривая по пути старинные здания и мельком цепляя лица прохожих. Несмотря на то что из родного села она уехала семь лет назад, ее по-прежнему удивляет успокаивающий простор крупных городов. Ты можешь выйти на улицу и за весь день не встретить ни одного знакомого. Никто не таращится на тебя, не шепчется за спиной. Никто не знает, что у тебя под кожей, что ты скрываешь за улыбкой, плотным макияжем и длинными рукавами.

Музыка в наушниках Жени в очередной раз прерывается из-за входящего звонка. Фомушкина достает из сумочки телефон и стискивает зубы. Отвечать не хочется, но четвертый звонок за день может говорить только об одном – новости важные, иначе… Откуда столько настойчивости у человека, что обещал забыть ее имя и осыпал проклятьями?

– Алло, – сухо произносит Женя, принимая вызов.

– Здравствуй, – раздается трескучий голос явно пожилой женщины.

– Здравствуйте.

Повисает неловкая пауза. Женя старается дышать глубоко, но бесшумно, а на другом конце, наоборот, слышатся тяжелые старческие вздохи.

– Он совсем плох, – натужно выдавливает женщина. – Его и в больнице уже держать не хотят. Говорят, без толку.

Женя замедляет шаг, осматриваясь по сторонам, и сворачивает с оживленной улицы в переулок. Узкий тротуар ведет ее вверх по склону. Рот жжет от яда, проступившего на внутренней стороне щек.

– Приедь хоть попрощайся.

– Я уже попрощалась – и с ним, и с тобой, – холодно отвечает Фомушкина. – Но, как помрет, сообщи мне. Скинусь на похороны.

– Мерзавка! Он твой отец!

Женя прикладывает руку к груди чуть ниже ключиц, подушечками пальцев ощущая самый крупный выпуклый шрам. Уголки ее губ горят от безумного оскала, кожа покрывается мерзкими зудящими мурашками. Она прекрасно помнит, как сидела все зимние праздники в крошечной хатке бабушки, потому что нельзя было показываться на улице. Помнит синий свет экрана телевизора, на котором хорошо показывал только один канал, где две недели крутили британский сериал о Шерлоке Холмсе, запах мази с дебильным названием «Бадяга» и кислый вкус квашеной капусты.

– Из проверенных источников известно, что у меня его нет, – цитирует Женя Бенедикта Камбербэтча, исполняющего роль Шерлока.

– Женя! – властно вскрикивает старушка, явно не поняв ироничной отсылки.

– До свидания, Варвара Эдуардовна. Не тратьте время на меня, лучше проведите его с сыном, раз уж осталось недолго.

Женя завершает звонок, не дожидаясь ответа, снимает наушники и останавливается, чтобы оправиться от такого неожиданного привета из прошлого. В последний раз она разговаривала с бабушкой больше года назад, когда та пыталась уложить сына в психиатрическую клинику. Нужны были деньги, но Женя наотрез отказалась помогать. За год до этого она уже оплатила отцу операцию и уход в наркологии, только он сбежал оттуда через две недели и продолжил то, что любил больше всего на свете.

Мимо проезжает машина, Женя отступает, и в ее поясницу врезается металлический край кованых перил. Короткая лестница поднимается к отреставрированной двери из темного дерева, рядом на пожившей кирпичной кладке табличка: «Бар „По душам“. Время работы: будни с 19:00 до 2:00; выходные с 19:00 до 4:00». Женя проверяет время на телефоне – без двух минут семь, затем смело дергает дверь, та легко поддается, и девушка оказывается в темном зале со множеством небольших круглых столов и маячащей впереди барной стойкой.

– Есть кто? – спрашивает Фомушкина, шагая вперед.

Из-за массивной столешницы показывается сначала голова, а после плечи и торс молодого парня в черной рубашке. Женя приветливо улыбается, с интересом разглядывая жертву, и забирается на один из высоких стульев, аккурат напротив бармена. Выглядит он неплохо. Вьющиеся темные волосы, зелено-карие глаза, небрежная щетина на щеках, широкая шея и крепкие плечи.

– Вы ведь уже открыты?

– Ну ты же как-то вошла, – сухо отвечает парень.

– Фу, как грубо.

– Что для вас? – спрашивает бармен, игнорируя собственный промах, а заодно и насмешливый взгляд Фомушкиной.

– Разговор по душам.

Парень молча принимается ковыряться под барной стойкой, снимает с полки позади пару бутылок, и Женя удивленно хмыкает:

– Реально есть такой коктейль? Я вообще-то имела в виду буквальный разговор.

– В меню такого нет.

– И это упущение для бара с таким названием.

– Тебе жалобную книгу принести? – с вызовом бросает бармен.

– Нет, – не теряя уверенности, отвечает Женя. – И раз уж мы перешли на «ты», то налей лучше водки. Три по пятьдесят.

Поверх стойки появляются три ледяные стопки, Женя опрокидывает первую и даже не морщится, только легонько постукивает по кончику носа.

– У меня отец умирает, – говорит она, глядя в пустую рюмку.

– Соболезную, – безэмоционально отвечает бармен.

Фомушкина поднимает голову и глухо смеется, немного качнувшись назад и запрокинув голову.

– Хреново ты играешь милашку-бармена.

– А ты – убитую горем дочь.

– Я и не горюю. – Женя проводит средним пальцем по ободу второй рюмки. – Я праздную!

Бармен молчит и, забыв о делах, смотрит на не совсем вменяемую посетительницу.

– Ты когда-нибудь желал кому-то смерти? – спрашивает она, неожиданно попав в маленькую брешь холодной брони неприветливого бармена.

Ее темные глаза впиваются в его лицо. Парню чудится, что эта девушка видит его насквозь, и это пугает.

– И что с этим человеком сейчас? – звучит ее следующий вопрос, но ответа нет.

Вторая рюмка пустеет и возвращается со стуком на барную стойку. Женя поправляет волосы и удобнее усаживается на стуле, а бармен замер, то ли желая выставить ее поскорее, то ли с любопытством ожидая дальнейшего развития событий.

– А знаешь, что убило моего отца? Это! – Женька указывает на рюмки и говорит так, будто ей совсем не важно, слушает ее кто-то или нет. – А еще материнская слепая любовь. Забавно, да?

– Что тут забавного?

– Как что? Родители ведь должны быть опорой и поддержкой, должны дать птенцу окрепнуть, научить уму-разуму и выпустить в большую жизнь. Разве нет? Но моя бабуля так сильно любит своего сыночка, что даже не заметила, как у него атрофировались такие важные качества, как ответственность, вина, стыд. Не заметила, как он превратился в обычного безработного алкаша, который по вечерам вместо ужина лупит дочь, а ради бухла готов и мать цыганам продать. Прикинь, она ему все прощала. Оправдывала: «Он такой несчастный. Все его бросили, все отвернулись. Он страдает, ему нужна помощь». Она таскала его по бабкам-шептухам и врачам, выхаживала после каждого запоя, но нужна ему была лишь бутылка, а не ее забота. Думаю, бабка сама не померла только потому, что боится оставлять его одного. Не будь ее, он давно уже сдох бы где-нибудь под забором.

Фомушкина хватает последнюю рюмку, ее щеки и грудь уже пылают, но она заливает еще горячительного. Бармен ставит перед ней стакан воды, который немного, но тушит это пламя.

– Я говорю ужасные вещи, да? – Женя вытирает губы пальцами и смотрит на древесные узоры барной стойки.

– Мне по регламенту запрещено осуждать гостей.

– Да? – пьяно хихикает Фомушкина, ведь кофе, салат и мороженое нельзя назвать хорошим дневным рационом. – Я их ненавижу – и бабку, и отца. Пусть оба в аду горят!

– А где твоя мать?

– Хороший вопрос, – кивает Женя и тяжело вздыхает, опуская локоть на стойку и укладывая голову на ладонь. – Ну а ты, бармен, чего такой надутый? Обидел кто?

Парень еще больше раздувается от возмущения, и Фомушкину это веселит. Ей нравится заставать людей врасплох.

– Просто не люблю пьяных баб, – отрезает он.

– Когда я пришла, была еще трезвой, – ловко парирует она. – Не в твоем вкусе, что ли? Или бывшую напоминаю?

Бармен приоткрывает рот, но ничего не произносит. Фомушкина ведет с большим отрывом, и она с удовольствием продолжила бы доставать беззащитного парня, у которого нет возможности покинуть рабочее место, но ее телефон снова звонит.

– Да, Ромашка! – звонко отвечает она, прижимая мобильный к уху. – Да-да, уже освободилась. Откуда забрать? Я метку скину, ладно? О-о-очень голодная. Угу! Во всех смыслах. Ну давай! Жду!

Женя убирает телефон в сумочку, достает банковскую карту и машет ею, намекая, что готова оплатить счет. Бармен подает ей терминал и решается взять реванш легкой подколкой:

– Кажется, тебя сегодня все-таки ждет душевный разговор, после того как он кончит тебе в душу.

– А ты что? Завидуешь? Или ревнуешь? – ничуть не смутившись, отзывается Женя, прикладывая карту к терминалу и заглядывая в глаза собеседнику. – Не волнуйся, ты навсегда останешься для меня особенным, ведь с тем я не планирую делиться секретами. Больше, чем пьяных баб, мужики не любят только проблемных.

Фомушкина слезает со стула, расправляет плечи и бросает напоследок:

– Ну пока, Максимка. Спасибо, что выслушал.

Бармен смотрит ей вслед до тех пор, пока не хлопает дверь, а после опускает голову и вздыхает, глядя на золотистый бейдж с его именем.

«Больная какая-то», – думает он и убирает со стойки пустые рюмки.