Глава 26

Яся

Кирилл опять будит меня ни свет ни заря. 

- Собирайся, - звучит требовательно и все же приятным голосом. 

- Но… 

Сонная, я опускаю ноги на пол, потираю глаза, пытаюсь возразить. Что вообще происходит?

- Просто соберись, - чеканит, а затем добавляет чуточку мягче: - Прошу тебя.

Киваю растерянно, начинаю суетиться. К приготовленным на его кровати плавкам подбрасываю бикини. Сама одеваюсь тоже ему под стать – шорты да шлепки. Наблюдаю, как Кирилл трамбует толстовку, чтобы поместить в рюкзак. Мы можем замерзнуть? Куда мы, черт возьми, собираемся?

- Ты мне скажешь, что задумал?

- Чтобы ты сбежала? Нет.

Ну теперь-то все стало понятно, блин! 

Оказавшись на улице, мы держим направление в сторону пристани. Я издалека замечаю разношерстную толпу туристов и небольшой кораблик. Может, не все так плохо и это одна из экскурсий, которую нам заказали ребята? Немного выдыхаю. Среди такого количества зевак ничего непоправимого не случится. Ведь правда же? Хотя, когда мы отплываем от берега и мне удается залюбоваться профилем Скоморохина, я даже жалею о том, что мы не уединимся.

После небольшого вояжа, представления с кормлением наглых чаек в воздухе и рассказа о незавидной участи морских звезд, которых жестоко уничтожают ради фоток для инстаграма, кораблик пришвартовывается к берегу красивого острова. Место очень и очень похоже на рекламу про «райское наслаждение», даже пальмы такие.

Я спрыгиваю на мелководье, специально разбрасываю брызги ногами и, посмеявшись, иду за гидом и толпой. Когда Кирилл перехватывает меня за локоть и тянет к себе. 

- Нам в другую сторону.

- Хорошо. 

Сопротивляться бесполезно, я уже смирилась с этой мыслью. А еще очень сложно разговаривать, когда поджилки трясутся. Так и идем молча, огибаем по берегу пляж, пока в поле зрения не попадает маленькая скоростная лодка, что одиноко покачивается на волнах.

Нас встречает невысокой чернокожий парень в смешной футболке с надписью «ФБР» на английском. Но что удивляет меня больше, так это то, с какой легкостью Кир изъясняется с ним на испанском. Ни черта не понимаю, кроме «дорога» и «пятьдесят баксов». О чем речь? Меня в рабство продают?

Кирилл помогает отвязать лодку, бросает внутрь рюкзак и оборачивается. А мне кажется, что ноги тонут в песках, которые не хотят меня пускать. Потому что вокруг нас кружит ветер перемен. Готова ли я к ним? Понятия не имею, но, если не попробую, никогда не узнаю.

- Зачем все это? – зайдя по щиколотку в воду, спрашиваю Скоморохина.

Мне нужен ответ, прежде чем я добровольно прыгну в сердце урагана.

- Потому что мы оба этого хотим. Дай шанс. Всего пара дней.

Бог мой. Пара дней?

Будь честной, - не раз просил он. Отчасти поэтому я честно отбрасываю предрассудки и, переступив страх, забираюсь на борт.

Можно ведь много рассуждать о правильном и неправильном. Все относительно. Питаться людьми неправильно, но для некоторых племен, проживающих на Гаити, это очень даже нормально. Ну ладно, плохой пример, но, думаю, ход моих мыслей понятен.

Каждый человек живет в мире собственных суждений, которые передаются ему от близких, через окружающую обстановку, в мире суждений, которые он заключает сам, пережив те или иные события. Все в наших головах. Поэтому считаю, что любой поступок, принятый или нет обществом, который не противоречит «УК РФ» и оставляет послевкусие «правильного», абсолютно точно и без сомнения верен. 

Поэтому я чувствую: то, что происходит со мной сейчас, – правильно.

Мы проплываем мимо больших яхт и галдящих туристов, мимо роскошных коттеджей и фотосессий в пальмах. Отдаляемся все дальше и дальше. Контуры размываются вместе с волнением. Чувствую себя спокойнее, дыша свежестью. 

Лодка замедляет ход лишь перед пустынным пляжем и простым бунгало. Когда замолкает мотор, я ловлю себя на том, что не слышу ничего, кроме приглушенного крика чаек и шелеста волн. 

Это самое идеальное место, которое только можно придумать. И мы останемся здесь с Кириллом вдвоем. 

О-фи-геть!

Скоморохин пожимает руку парню, что привез нас сюда, и прощается. 

- Адьос, - повторяю я за Киром и машу вслед. 

Скоро лодка скрывается из вида, а мы по-прежнему не шевелимся. Просто смотрим в глаза и вокруг. Я влюблена в мысль, что мы можем отгородиться от внешнего мира хотя бы ненадолго. Чтобы хоть что-то понять друг о друге и той ситуации, в которой неожиданно очутились. Чтобы, в конце концов, разобраться в себе.

Кир молча подбирает рюкзак и идет на веранду домика, я – за ним. Вблизи бунгало оказывается крепче и новее, чем казалось издалека. Я заглядываю внутрь и убеждаюсь, что там чисто и есть все необходимое, чтобы спрятаться на пару дней. В том числе и двуспальная кровать. 

Бог мой, пара дней – это же сорок восемь часов. Наедине с Киром. Я пропускаю вдох.

- Сэндвич будешь? – Скоморохин заглядывает в холодильник, задекорированный под старый шкаф. – Вечером приготовим креветки или рыбу. 

Он достает из морозильной камеры лед, берет пузатые стаканы и разливает в них местный ром из рюкзака. Добавляет яблочный сок для меня и протягивает.

- За вечер откровений, - произносит и стучит о мой бокал еще до того, как я успеваю сообразить.

А затем просто выходит на улицу и приземляется на ступеньки. Я иду за ним.

Солнце поднимается все выше, лучи обжигают все сильнее. Через некоторое время я даже прячусь в тень, чтобы не превратиться в вареного рака – вчера уже чуть поджарила плечи. 

Мы с Кириллом по-прежнему молчим, но это не вынужденное молчание. Оно комфортное. Мы будто потихоньку привыкаем к обществу друг друга, прячем иголки. Ром этому хорошо способствует, хотя дальше одного бокала мы не уходим.

Ближе к полудню Кирилл снимает майку и снова молча идет купаться. Я наблюдаю за ним с эстетическим наслаждением. В моем крохотном мирке он божественно красив. Весь день любовалась бы. И он предоставляет мне такую возможность. Возвращается не спеша, позволяет рассмотреть каждую мышцу, каждый участок оголенного тела. Дает время и силы честно признаться себе, что хочу его трогать, даже… целовать. 

Чувства переполняют меня, когда он садится рядом, включает тихо переносную колонку, вытирает со лба воду и впервые заговаривает со мной.

- О чем ты думаешь?

О тебе.

- Ни о чем, - слишком резко отвечаю я и прикусываю язык, потому что знаю, что сдала себя по полной.

Кир

Вижу, что врет. Как же бесит! Почему она не признается в том, чего хочет? Очевидно же! Сдерживаюсь из последних сил. Меня вообще с большой натяжкой можно назвать терпеливым, а я держусь который день. Каждую ночь переживаю адский ад. 

Дьявол, сколько раз в мыслях и фантазиях я забирался под ее простыню в отеле и делал с ней все, что желал – трахал, целовал, прижимал к себе! Сколько раз чуть не срывался, сколько раз хотел просто встать и пересечь комнату, чтобы взять свое! Но я прекрасно понимал, а сейчас еще более отчетливо понимаю, что нахрапом с ней не зайдет. Что, пока она не поверит в то, что сама этого хочет, не получится у нас продолжения. А я, кажется, впервые в жизни его яростно желаю. 

- Ладно, что хочешь узнать? – рву себя для нее.

Я ведь не такой, не привык открываться да еще добровольно. И я догадываюсь, о чем спросит, но по собственной воле наступаю на минное поле.

Гайка оживает, перестает наконец изображать бездушного робота и показывает эмоции. Слежу за каждой, упиваюсь ее искренними, как у ребенка, чувствами, точно самым долбящим наркотиком. У нее такие красивые глаза.

- Откровение за откровение, - слегка осаживаю, когда уже спешит задать вопрос.

Ярослава замирает на миг, но все-таки решается.

- Что случилось с твоей мамой?

Удивляет меня. Снова. Думал, спросит, что со мной случилось, а она берет глубже. Зараза. Я уже был готов рассказать о себе – о простом мальчике, у которого от горя и страха съехала крыша, но она и здесь подловила. 

Я ведь не плакал на похоронах. И когда переехал к отцу не ныл. Меня прорвало многим позже. Когда Марат в один из целой череды серых вечеров взорвал мой мир одной фразой: что мама умерла, потому что была алкоголичкой. 

Я уже не сержусь на него. Сам понимаю, что дети обычно бездумно повторяют за взрослыми. Теперь я знаю, что он не преследовал цели уничтожить меня, но тогда разбил сердце в хлам. А ведь он просто злился на брата, который отобрал у него половину комнаты. Как итог, мы подрались, и меня переселили в гостиную. Вот, собственно, и весь сыр-бор.

Вспоминаю про Гайку, что ждет моего ответа с подкупающей покорностью. Собираюсь повторить заученную за многие годы причинно-следственную связь, которую рассказывал мозгоправу и в которую сам со временем поверил, но внезапно осекаюсь. Ведь уже знаю, что это не так. Ведь уже под другим углом смотрю на все.

- Мама погибла в автокатастрофе, потому что очень любила меня и хотела дать мне лучшую жизнь. Она погибла из-за гордости, потому что не брала денег у отца и гробила себя на работе. А я поехал головой, потому что эгоистично не верил, что она так просто меня оставит. Ха. Будто в этом есть ее вина.

Усмехаюсь горько. Слышу, как Ярослава придвигается ближе.

- Ты ничего не мог поделать. И она не могла, - говорит очевидные вещи, которые я не принимаю. – Ты должен простить себя, ты ни в чем не виноват. Ты должен отпустить ее.

Да что все заладили одно и то же? И она наслушалась на сеансах у мозгоправа? Я закипаю от злости в один момент.

- Я никому и ничего не должен.

- Ты должен себе! - громче и настойчивее заявляет.

Меня начинает трясти. С неба срываются крупные капли дождя. Сейчас даже я не понимаю причин, но паника снова подступает к воротам. И я с распростертыми объятиями встречаю ее, как старую знакомую. Ни хрена ничего не изменилось. 

Так мне кажется до тех пор, пока маленькая ладошка не сжимает мою кисть до боли. Пока Ярослава не находит мои глаза, не ловит расфокусированный взгляд. Она чертовски просто тушит распаляющийся костер, будто разом накрывает толстым одеялом. Пфф… и нет огня. Только пепел многолетних страданий и тонкая струя дыма.

Кто знает, сколько времени мы смотрим друг на друга, ищем ответы на молчаливые вопросы, находим ли. Ливень уже во всю хлещет нас по щекам.

- Если я должен отпустить, то ты – принять. Себя. Перестать притворяться.

Гайка хмурит брови, будто не понимает о чем я. Касаюсь пальцами ее мокрых губ. Она больше не сопротивляется, послушно закрывает глаза.

- Вот об этом я говорю. Бесишь и не идешь из головы, - рычу, а после впиваюсь в ее рот.

Это так остро, что почти ранит. Так на грани, что за ней опустошение. Которое наполнит вновь. Только если не оттолкнет. 

Пожалуйста, не отталкивай.

Я молю ее. Я целую, отдаю всего себя. Такого не случалось со мной. Я врываюсь языком, забываю про тормоза. Она невозможно вкусная, хочется сожрать ее, но что я буду делать потом? Притормаживаю, кусаю за ухом, а зараза пользуется. Выкручивается из моих рук и бросается к морю, которое беснуется так же, как и наши чувства.

- Ты от этого не сбежишь! – ору ей вслед, надрывая легкие. 

Но она несется дальше и с разгона ныряет в волну. 

Сумасшедшая! Больная! Я могу обозвать ее еще тысячей слов, но сути не изменит. Я помешан на ней, я хочу ее. 

Блть.

Бегу по мокрому песку, заплетаясь в ногах. Чуть не падаю, но прыгаю следом за ней в воду. 

Не сбежит.