Глава 2

Ресторан «Нефритовый журавль» прятался на Литейном в глубине двора, за аркой, которую можно было пройти десять раз и не заметить. Никакой вывески на русском — только красный бумажный фонарь у входа и три иероглифа на медной табличке.

Место для знающих. В Петербурге было немало китайцев, но держались они особняком и предпочитали заведения подобного плана — случайно не найдёшь, столик не закажешь, и даже меню на русском там, как правило, не подавали.

Штиль припарковался у арки и окинул двор профессиональным взглядом: два выхода, окна первого этажа зарешёчены, один чёрный ход через кухню. Я видел, как он мысленно составил план эвакуации — за три секунды, не выходя из машины.

— Подожду у входа внутри, — сказал он.

— Ага, как обычно.

Внутри же «Нефритовый журавль» оказался совершенно другим миром.

Красные лакированные колонны, ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане. Фонари из тонкой рисовой бумаги давали мягкий, рассеянный свет, от которого всё вокруг казалось нарисованным цветной тушью. Мне в нос сразу же ударила неповторимая смесь запахов имбиря, соевого соуса, жасминового чая и других, неизвестных, пряностей.

Из колонок лилась негромкая музыка — пипа, китайская лютня. Мелодия тягучая, задумчивая, как река, которая не торопится к морю, потому что знает: море никуда не денется.

Штиль остался у входа. Администратор — китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера — поклонился и провёл меня через основной зал в глубину ресторана.

— Прошу за мной, почтенный гость, — проговорил он с сильным акцентом. — Вас уже ждут.

Мы миновали коридор с ширмами и оказались в другом помещении. Здесь зал был разделён на кабинки. Каждая — со своей дверью, латунным номером и, судя по всему, хорошей звукоизоляцией.

Администратор отворил тяжёлую резную дверь под номером «6» и с поклоном пригласил меня войти.

— Благодарю, — отозвался я и вошёл.

Когда дверь за мной закрылась, звуки ресторана мгновенно исчезли. Звукоизоляция и правда была на уровне.

Лю Вэньцзе ждал за столом. Он поднялся при моём появлении и даже позволил себе лёгкую улыбку.

Сегодня китаец выглядел иначе, чем на конкурсе: не наблюдатель, а хозяин, принимающий гостя. Тёмный костюм европейского кроя, но запонки — нефритовые, с тончайшей резьбой, которую я оценил профессиональным взглядом. Ручная работа, старая, дорогая. Этот человек знал цену хорошим вещам.

— Александр Васильевич, — он протянул руку. — Рад, что вы приняли моё приглашение. Прошу, располагайтесь.

Стол был уже накрыт — не для еды, а для чая. Особый глиняный чайник, пиалы без ручек, поднос из бамбука. Чайная церемония — или, по крайней мере, её сокращённая петербургская версия.

Лю разливал чай лично. Я оценил этот жест уважения и восхитился его точными и экономными движениями. Сорт чая, кажется, оказался улуном — тёмный, ароматный, с послевкусием, которое менялось с каждым глотком: сначала цветочное, потом медовое, потом — что-то дымное. Дорогой чай. Очень дорогой.

— Прекрасный чай, — заметил я. — Кажется, улун?

— Мне приятна ваша осведомлённость, господин Фаберже. Да, это улун из моих личных запасов, — Лю чуть улыбнулся. — Привожу из Фуцзяни. Там есть один мастер, который сушит листья на горном ветру. Только на восточном склоне, только в апреле, вот уже восемнадцать поколений.

За что я уважал Поднебесную, так это за семейную приверженность делу и трепетное отношение к традициям. У нас, Фаберже было всего пять поколений, и мы считались одной из старейших ювелирных династий в империи. А здесь — восемнадцать…

Восточное гостеприимство — дело неспешное и обстоятельное. Что у Османов, что у китайцев. Разговор начался с обмена комплиментами.

Лю говорил о конкурсе, о красотах Петербурга, о том, как его поразила Нева в белую ночь.

— Для меня большая честь быть консультантом Двора на этом конкурсе, — проговорил он, налив нам ещё чая. — Отчасти моя семья тоже имеет отношение к камнерезному искусству. Мой отец на досуге занимался резьбой по нефриту. Когда после отставки он вернулся в провинцию Хэнань, то уделял этому много времени. Так и умер за работой — буквально: заснул с резцом в руке и не проснулся.

Я покачал головой.

— Соболезную.

— О, не стоит. Это лучшая смерть для мастера, — заметил Лю без тени грусти. — Думаю, он был доволен уйти именно так. К тому же он успел доделать работу, над которой трудился полтора года…

А ведь Лю был во многом прав.

Подали блюда. Утку, нарезанную тонкими ломтиками с хрустящей кожицей, которые заворачивались в рисовые блинчики с зелёным луком и соусом. Маленькие прозрачные дим-самы с начинкой, которая просвечивала через тесто. Креветки в кисло-сладком соусе — яркие, пряные, с ароматом, от которого сводило скулы.

Лю рассказывал о каждом блюде — историю, традицию, символику.

— Утка в нашей стране считается символом верности верности. Дим-сам дословно переводится как «прикосновение к сердцу». А креветки символизируют счастье и изобилие…

Я слушал, ел и ждал. Преамбула рано или поздно закончится, а пока я наслаждался экзотической кухней. Признаюсь, я не был поклонником китайской стряпни, но своё очарование в ней было. И всё же привычный борщ, щи и пирожки Марьи Ивановны были мне гораздо ближе.

Наконец, Лю поставил пиалу на стол и промокнул губы салфеткой.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Я хочу сделать заказ у Дома Фаберже. Но это будет особый заказ. Тайный, если позволите.

Обычного заказа я от него и не ожидал. Реши Лю Веньцзель заказать какую-нибудь безделушку, он бы обратился к соотечественникам.

— Слушаю вас, господин Лю.

Он сложил руки на столе — жест, который я видел у дипломатов: открытые ладони, пальцы переплетены.

— Я служу моему повелителю, императору Поднебесной, в качестве советника по вопросам работы с Российской империей. Как вы понимаете, по долгу службы я имею дело с множеством документов, среди которых есть особенно важные. Их содержание не имеет значения для нашего разговора. Значение имеет одно: они не должны попасть в чужие руки. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Я молча кивнул.

— Шпионы — повсюду, Александр Васильевич. В Петербурге, в Пекине, в Лондоне, в Париже. Каждая великая империя следит за другой. Это — правила игры, и я их принимаю. Но мои документы должны быть за пределами этой игры.

Голос Лю был ровным, но в нём зазвучала нота, которой не было раньше. Не страх — нет. Лю не производил впечатления человека, который чего-то боится. Скорее — осознание. Трезвое, холодное осознание человека, который знает, что живёт рядом с пропастью, и привык к этому.

— Мне нужен особый ящик для хранения этих документов, — продолжил он. — Артефактный ящик. Но не просто защищённый, Александр Васильевич. Он должен стать… оружием. Крайней мерой на случай, если все другие меры не сработают.

— Что именно вы имеете в виду? — спросил я.

— Этот ящик будет храниться в защищённом сейфе. Но сейфы вскрывают, замки подбирают, охрану подкупают. Я хочу, чтобы тот, кто всё же преодолеет все барьеры и доберётся до ящика, — пожалел о своём решении и не добился успеха.

Он поднял руку, взглянул на висевшую под потолком камеру и сделал едва заметный жест.

Через минуту дверь тихо открылась, и в нашу кабинку вошёл слуга с кейсом. Небольшой металлический ящик сантиметров сорок в длину, двадцать в ширину. Но тяжёлый — слуга нёс его двумя руками. Кодовые замки, магическая изоляция — я чувствовал её даже с расстояния в два метра: плотная, многослойная, как стены Ранговой комиссии. Серьёзная вещь. Из тех, в которых перевозят не документы, а опасные материалы.

Лю набрал код. Восемь цифр — я не смотрел, но слышал щелчки. Замки разошлись, крышка поднялась.

Внутри в углублении из серого поролона, стоял прозрачный герметичный контейнер. Артефактное стекло с изоляционным покрытием. Стенки толстые — сантиметра полтора.

Через прозрачные стенки тускло поблёскивал камень.

Но я почувствовал его раньше, чем увидел.

Ледяная волна прошла через тело — от кончиков пальцев до затылка. Не боль, не жар — холод. Пустой, сосущий, голодный холод, как будто кто-то открыл дверь в комнату, где никогда не было тепла.

Моя рука дёрнулась от стола — рефлекс оказался быстрее мысли, быстрее воли. Тело отшатнулось, прежде чем мозг успел дать команду. Два метра расстояния, артефактное стекло, изоляция — а меня всё равно проняло.

Потому что я знал этот камень. Не этот конкретно — но этот вид. Эту породу. Эту силу.

Мёртвый камень.

Тёмный, почти чёрный сапфир. Без особого блеска, без игры, без переливов. Обычный сапфир — холодный синий, цвет зимнего моря, цвет глубины. Но он был похож на бездну Тартара. Как дыра в ткани реальности, в которую утекает свет, тепло, жизнь. Он не отражал лучи — он их поглощал. Он не мерцал — он зиял.

И от него шла волна. Даже через изоляцию контейнера, даже через два метра воздуха — лёгкая, на грани восприятия, но безошибочно узнаваемая. Холод. Пустота. Ненасытный голод. Камень, который не подпитывает стихии, а вытягивает жизненную силу при контакте.

В голове мгновенно вспыхнул образ. Лидия Павловна, её серое лицо, дрожащие руки, погасшие глаза. Месяцы неумолимого угасания из-за пробоины в энергетическом поле… Мы едва успели её спасти.

И вот — тот же камень. Другой экземпляр, но та же природа. Та же сила. Та же смерть.

— Вижу, что вы знакомы с подобными вещами, — тихо произнёс Лю, видя, как изменилось моё лицо.

— К сожалению, знаком, — ответил я.

— Мёртвый сапфир, — продолжил Лю спокойно, словно говорил о погоде. — Редчайший экземпляр. Добыт в горах Юньнани, в заброшенном руднике, где в древности добывали камни для императорских усыпальниц. Увы, на его счету уже появилось несколько жертв прежде, чем он попал ко мне. С тех пор он хранится в этом контейнере и ждёт мастера, способного с ним работать.

Лю достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Развернул — аккуратно, двумя руками. Положил передо мной.

— Я попытался изобразить то, что мне нужно. Прошу, Александр Васильевич, ознакомьтесь.

На листе дорогой бумаги тушью была нарисована схема. С иероглифами пояснений на полях, которые я понимал интуитивно. Чистая, точная работа — Лю рисовал не хуже, чем говорил.

Я взял схему и начал читать.

Итак, он и правда хотел засунуть мёртвый камень в ящик. Сам ящик должен быть размером двадцать пять на тридцать пять сантиметров — чтобы помещался стандартный лист бумаги. И высотой примерно пятнадцать.

Корпус — серебро 925-й пробы и рядом знак вопроса. Металл защиты, логичный выбор. Но я бы добавил дерево — некоторые породы древесины имеют хорошую изоляционную составляющую. И вот уже дерево можно усилить серебром. А для артефактных контуров можно проложить нити из других металлов. На дереве такая инкрустация будет смотреться изящно и прямо послужит функуиональности.

Внутри Лю хотел видеть две камеры. Основная, большая — для документов, с бархатной обивкой и уплотнителем. И ещё одна, малая, скрытая — для камня, в изолированном гнезде под двойным дном.

— Вы изучали артефакторику, господин Лю? — спросил я, всё глубже вникая в схему.

— На досуге, — отозвался китаец, подливая чай. — Увы, я лишён магического дара. Но мне всегда интересно изучать, как работают вещи и системы.

Видимо, свободного времени у господина Лю было немало, потому как схема казалась мне вполне рабочей. Тот, кто рисовал её, явно знал толк в построении базовых артефактных контуров.

Система триггеров предполагала три слоя. Первый — хитрый замок с магическим контуром. Каждое вскрытие ящика было сигналом для следующего контура. Второй контур — биометрический, настроенный на энергетическую сигнатуру Лю. Сила мёртвого камня должна была активироваться только в случае, если сигнатура открывшего не совпадала с сигнатурой владельца ящика.

Собственно, третий контур и активировал мёртвый камень: при несанкционированном вскрытии изоляция снимается, и камень выбрасывает волну силы в радиусе двух метров.

Я читал схему и с каждой строчкой понимал всё яснее: это — работа только для Грандмастера девятого ранга.

Для любого ранга ниже контакт с таким камнем был смертельно опасен — мёртвая энергия выжигала стихийный резерв, как кислота выжигает металл. Нужен был абсолютный контроль над всеми четырьмя стихиями, чтобы выстроить изоляционный контур вокруг камня и не допустить утечки во время работы. Одна ошибка — и мастер получит удар мёртвой энергией, от которого можно не оправиться.

— Вы хотите, чтобы этим занялся мой отец, — произнёс я. Не вопрос — утверждение.

— Василий Фридрихович — единственный мастер, которому я доверил бы эту работу, — ответил Лю. — Человек, создавший «Жемчужину мудрости», способен на всё. И — что не менее важно — я верю в его честь. Этот ящик будет содержать секреты, стоящие больше, чем жизни. Мне нужен мастер, который не продаст и не предаст.

— Даже если отец согласится, эта работа очень рискованная и отнимет много ресурсов. Мёртвый камень несёт смертельную опасность даже для девятиранговика, — напомнил я.

Лю кивнул.

— Разумеется, я это понимаю. Деньги не имеют значения. Назовите сумму — я приму. Это не вопрос торга, Александр Васильевич. Это вопрос доверия. А доверие не покупается.

Я отложил схему, откинулся на спинку стула и долго думал. Лю не торопил. Сидел неподвижно с пиалой в руках и ждал. Китайское терпение — оружие, которое не уступает мёртвому камню в эффективности.

С одной стороны, проект уникальный и захватывающий. Работа с мёртвым камнем — высший пилотаж артефакторного мастерства. Грандмастер девятого ранга — это территория на которую заходят десятки. Но работу с мёртвыми камнями осилят лишь единицы.

Это тяжелейшее испытание, но успешное выполнение такого заказа докажет — такому мастеру подвластно всё.

Но предложить отцу работать с мёртвым камнем после того, как он едва не потерял любимую женщину по вине такого же самоцвета… Всё равно что предложить человеку, чей дом сожгли, спалить свой новый дом.

Василий помнил серый цвет лица жены. Он сам сидел у её кровати ночами. Он прекрасно знал, что такое мёртвый камень, не из учебника — из личного кошмара.

— Есть ещё одна деталь, — добавил Лю, и его голос стал глубже, как будто слова наполнились дополнительным содержанием, как камни наполняются стихийной энергией. — Если Дом Фаберже согласится, я открою для вас двери, которые закрыты для всех иностранных мастеров.

Я поднял взгляд.

— Китайская аристократия — невероятно закрытый мир, Александр Васильевич. Туда не входят через рекламу, через торговые дома, через посольства. Туда входят через личные рекомендации и поручительство.

Мне было хорошо известно, с каким подозрением подданные Сына Неба относились к иноземцам.

— Являясь частью китайской аристократии, я обладаю знакомствами в высших кругах Поднебесной. И с удовольствием порекомендую вас. Заказы из Поднебесной обеспечат вашу мастерскую работой на годы. Может быть — на десятилетия…

Азиатский рынок. Тот самый, о котором Лена говорила за ужином, загибая пальцы. Стратегическое направление. Дверь, которую невозможно открыть снаружи. И Лю предлагал ключ.

Но ключ был сделан из мёртвого камня.

А мне предстояло решить, возьмём мы его или нет.