Глава 3

Я откинулся на спинку дивана и посмотрел на китайского чиновника.

— Господин Лю, я дам ответ в ближайшие дни. Мне нужно обсудить детали с отцом.

Лю кивнул — неторопливо, с той мягкой учтивостью, за которой пряталась сталь.

— Разумеется, Александр Васильевич. Но позвольте заметить: мне хотелось бы получить ответ в пределах двух недель. Обстоятельства… не позволяют затягивать.

Он не уточнил, какие именно обстоятельства, да это и не требовалось. Визит императора Поднебесной уже вовсю готовился. Документы, которые нужно защитить, наверняка касались протокола, дипломатических договорённостей, может быть — чего-то более деликатного. Лю торопился. Не показывал этого, но явно торопился. Я читал это в его глазах, как ювелир читает включения в камне: не на поверхности, а в глубине.

Итак, я выторговал нам две недели, чтобы принять решение, от которого зависело… многое. Это больше, чем просто заказ. Больше, чем деньги. Азиатский рынок на десятилетия. Репутация, которую невозможно купить.

Мы допили чай — финальную пиалу, ритуал завершения. Лю разлил последние капли с тем же безупречным жестом, что и первые: точно, экономно, красиво. Хозяин наливает в последний раз — гость допивает — все встают. Ритуалу тысячи лет, и за эти тысячи лет он не испортился. В отличие от большинства вещей.

— Благодарю за ужин и за доверие, господин Лю.

— Благодарю за то, что выслушали. И за честность — в наше время она ценнее самого редкого нефрита.

Мы обменялись поклонами. Лю проводил меня до двери кабинета.

На улице было свежо. Трамваи звенели на Литейном, голуби клевали что-то у скамейки, припозднившаяся старушка с авоськой переходила дорогу с решительностью танковой колонны.

Мальчишка-газетчик орал на весь проспект:

— Победа Фаберже! Императорский конкурс! Читайте «Вечерний Петербург»!

Я мысленно отметил, что лучшей рекламы не придумаешь, даже если заплатить. Нормальная жизнь. Нормальный мир. Мир, в котором многие и не знали о существовании проклятых камней, вытягивающих жизненную силу.

Штиль сел за руль. Молчаливый, невозмутимый, с газетой под мышкой — видимо, купил у того самого мальчишки. Но когда я подошёл, газета исчезла, а на её месте появился тот самый взгляд — короткий, цепкий, сканирующий.

Штиль не мог знать деталей моего разговора, но чувствовал состояние, как барометр чувствует давление. По моему лицу, по походке, по тому, как я сел в машину — резче, чем обычно, — он считал всё, что нужно: что-то произошло, что-то тяжёлое, что-то, о чём наниматель пока не хочет говорить.

— Домой, — сказал я.

Машина тронулась. Литейный — Невский — Большая Морская. Привычный маршрут, привычные повороты, привычные светофоры. Но привычное не успокаивало. Я смотрел в окно и видел не Петербург, а образы — один за другим, как кадры киноплёнки.

Мать. Серое лицо. Дрожащие руки. Потухшие глаза.

Чёрный сапфир в прозрачном контейнере. Дыра в реальности.

Схема Лю — тушь, иероглифы, три контура защиты.

Отец. Его руки — руки Грандмастера, которые за считаные недели назад создали шедевр. Те самые руки, которым теперь предлагалось взять в работу камень, едва не убивший его жену.

Как начать этот разговор? С чего?

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Мне нужно было переночевать с этим. Утро вечера мудренее. Даже если это утро не принесёт мудрости, оно хотя бы даст свежую голову. А свежая голова стоила дороже любого мёртвого сапфира.

* * *

Мастерская на Большой Морской больше не напоминала военный штаб. Теперь это было нормальное рабочее помещение.

Воронин уже разжёг тигель — пришло золото для очередной партии браслетов. Егоров перебирал камни для индивидуального заказа, сверяясь со спецификацией. Лидия Павловна сидела за своим столом с эскизами — вернулась к работе в полную силу, и кулон с изумрудом на её груди мягко мерцал зелёным светом.

Традиционное совещание проходило здесь же. Собралась вся команда: отец, мать, Лена, я. Из мастеров — Воронин и Егоров, начальники главных производственных цехов.

Лена председательствовала — с блокнотом, ноутбуком и выражением лица полководца, планирующего весеннюю кампанию. Конкурсный аврал закончился, но сестра не умела отдыхать. Она умела только переключаться между режимами: «авральный» и «стратегический». Сегодня был стратегический.

— Господа, ситуация следующая, — начала она, раскрыв ноутбук. — Победа на конкурсе увеличила поток заявок на сорок процентов за три дня. Это хорошая новость. Плохая — мы всё ещё не готовы к такому росту. Если не перестроимся в ближайшие две недели, потеряем клиентов. А терять клиентов после такой победы — преступление.

— Согласен, — кивнул отец. — Что предлагаешь?

— Перенастроить распределение ресурсов, пока мы налаживаем расширение. Модульные браслеты — наш основной хлеб. Спрос растёт по всем трём порядкам самоцветов, но неравномерно. Низший порядок увеличился на тридцать процентов: люди услышали о Фаберже и хотят приобщиться, пусть и на начальном уровне. Средний — на пятьдесят: купечество и среднее дворянство, для которых модульный браслет стал модным аксессуаром. А вот спрос на высший порядок неожиданно подскочил на все сто. После нашей победы на конкурсе аристократия решила, что носить Фаберже — снова признак хорошего тона.

Мы с отцом переглянулись и позволили себе усмешку. Такова уж любовь народа. Сегодня тебя обожают, завтра презирают, послезавтра снова любят. Смысла винить их нет. Но нужно пользоваться моментом.

Кузнецовы были готовы увеличить объём на двадцать процентов, Зотов — на тридцать. Нужно нарастить собственное производство без потери качества — а качество было нашей главной валютой. Имя Фаберже стояло на каждом изделии, как клеймо, и это клеймо означало: безупречно. Снизить планку — значит потерять то, ради чего работали пять поколений.

— Есть несколько новых индивидуальных заказов, — взяла слово Лидия Павловна. — Графиня Шувалова заказала ещё один комплект для какой-то девицы. Жена промышленника Абрикосова хочет парюру с аквамаринами. Цитирую: «Как у княгини Долгорукой, только лучше».

— И неожиданный запрос от Военного ведомства, — добавила сестра. — Защитные артефакты для офицерского состава, экспериментальная серия из пятидесяти штук, стандартизированные, с возможностью индивидуальной настройки.

После победы на конкурсе Фаберже стали модными даже у военных. Видимо, Рогозин — тот самый штабс-капитан с экзамена на седьмой ранг — рассказал кому-то из командования. Или кто-то из генералов увидел наше яйцо в Георгиевском зале и решил, что люди, делающие такие артефакты, справятся и с военным заказом. Логично.

— Военное ведомство — это серьёзно, — заметил отец, постукивая пальцем по столу. — Пятьдесят артефактов — это не просто экспериментальный заказ. Это потенциальный долгосрочный контракт. Берём.

Совещание заняло ещё час. Эффективный, конкретный, без лирики. Лена умела вести собрания, как Воронин умел паять: быстро, точно, без лишних движений.

Когда все разошлись — мастера к верстакам, мать к эскизам, Лена к телефону — мы с Василием остались одни.

— Отец, мне нужно рассказать тебе кое-что, — сказал я, садясь напротив. — И не уверен, что тебе это понравится.

Василий поднял голову от чертежей и по моему лицу понял — всё серьёзно. Он отложил бумаги и выпрямился в кресле.

— В чём дело, Саша?

Я рассказал о встрече с Лю Вэньцзенем и его предложении выполнить тайный заказ.

— Мёртвый камень? — переспросил Василий. — Ты не шутишь?

— Увы, нет. Лю настаивает на его использовании в артефакте.

Отец замер. Не вздрогнул, не отшатнулся — замер. Лицо его изменилось. Не гнев — боль. Старая, привычная, как перелом, который не болит в обычные дни, но напоминает о себе каждый раз, когда меняется погода.

Его руки, лежавшие на столе, чуть сжались. Костяшки побелели — на секунду, не дольше.

— Нет, — сказал он.

Я не стал спорить. Полтора века учат: первое «нет» — не всегда окончательное. Это рефлекс. Рука, отдёрнутая от горячего. Нога, шагнувшая назад от обрыва. Реакция тела, которое помнит боль и не хочет её повторять.

Но за рефлексом приходит мысль. А за мыслью — расчёт. И если дать человеку время, эмоции уступят рассудку. У людей, привыкших думать, — почти всегда.

А мой отец был человеком думающим. Иногда даже слишком много.

Я налил себе остывшего чаю и выглянул в окно. На Большой Морской шла обычная жизнь: таксист спорил с другим автомобилистом, дама в шляпке несла пуделя на руках — видимо, пёс отказывался идти по лужам, дворник мёл тротуар с философской неторопливостью.

Тишина в кабинете длилась несколько минут. Наконец, отец подошёл ко мне, и я увидел его глаза. В его глазах всё так же застыла боль, но рядом с ней появилось что-то ещё. Нечто, что я не раз видел у него за верстаком, когда он брался за особенно сложную работу.

Интерес. Профессиональный, непрошеный, неудобный — но неотвратимый. Как зуд, который невозможно не почесать.

— Мёртвый сапфир? — спросил он. И в самом вопросе уже был ответ: мастер начал думать. Не отец — мастер.

— Да. Тёмный, почти чёрный. Из провинции Юньнань.

— Размер?

Я описал — то, что разглядел через стекло контейнера. Крупный, примерно три на два сантиметра, овальный кабошон. Отец слушал — и с каждой секундой я видел в его глазах всё усиливавшуюся борьбу. Не между «да» и «нет» — между мастером и мужем, артефактором и отцом.

Мастер видел вызов. Работа с мёртвым камнем — вершина мастерства. Обуздать его, заставить служить, вплести в контур, подчинить — это было бы доказательством абсолютного превосходства.

Но Василий помнил, что сделал камень с его любимой женщиной, те бессонные ночи у её кровати, страх потерять её навсегда.

Я произнёс это осторожно, выверяя каждое слово:

— Обуздать мёртвый камень — это отчасти отомстить за то, что такой камень сделал с мамой. Взять то, что разрушает, и заставить служить. Превратить проклятие в инструмент. Научиться обращаться с ними так, чтобы больше ни один подобный самоцвет не смог нам навредить.

Василий вздрогнул. Кажется, я попал в цель. В ту самую мысль, которая — я это видел — уже прорастала в его голове. Месть камню. Подчинение. Победа мастера над стихией, которая чуть не победила его.

— Деньги? — спросил он хрипло.

— Не ограничены. Кроме этого, личные рекомендации от Лю для китайской аристократии. Тот самый азиатский рынок, о котором Лена так мечтает.

Отец молча смотрел на свои руки.

— Я лишь недавно взял девятый ранг, Саша, — наконец произнёс он. — У меня нет должной практики на этом уровне. Экзамен — это одно, даже конкурсное яйцо гораздо проще. Реальная работа с мёртвым камнем — совсем другое. Как сдать на права и гонять по горному серпантину — не одно и то же.

— Согласен.

— Мне нужна подстраховка, — продолжил Василий. — Кто-то рядом, кто удержит контур, если я ошибусь. Кто подхватит, если камень ударит.

Я кивнул. Именно к этому я и вёл.

— Кто-то из мастерской? — продолжил отец, и сам ответил: — Нет. Воронин и Егоров — максимум восьмой ранг. Для мёртвого камня этого недостаточно. Привлечь специалистов из Гильдии тоже не получится. Если господин Лю настаивает на сохранении тайны…

— Остаюсь только я, — произнёс я спокойно.

Василий покачал головой.

— Ты — седьмой ранг, Саша. Для ассистирования при работе с мёртвым камнем нужен минимум восьмой. Среднее владение четырьмя стихиями, включая воду. Без этого ты не сможешь удержать изоляционный контур, если камень ударит. А он ударит. Мёртвые камни всегда проверяют мастера на прочность. Это их природа.

— Я знаю.

— Раз знаешь, что тогда предлагаешь?

— Я могу сдать на восьмой ранг.

Отец пристально уставился на меня. Я видел, как его лицо прошло через несколько стадий — от удивления к недоверию, от недоверия к страху, от страха к тому контролируемому ужасу, который бывает у родителей, когда их ребёнок предлагает что-то безумно опасное, и они понимают, что отговорить не смогут.

— Ты с ума сошёл, — тихо сказал он. — Саша, ты лишь недавно взял седьмой. Между экзаменами на ранг должно пройти минимум полгода. И это не бюрократия, Саша. Не прихоть чиновников, не перестраховка трусов. Это физиология. Тело должно привыкнуть к нагрузке нового уровня. Стихийный резерв должен расти не скачком, а постепенно, как мышцы растут от тренировок. Связи между энергетическими каналами должны окрепнуть. Нервная система должна адаптироваться к новому объёму стихийной энергии.

Он прошёлся по кабинету — привычка, которая появлялась у него в моменты сильного волнения.

— Ты слишком быстро поднимаешься, Саша. За год — с четвёртого ранга до седьмого! Это… ненормально. Я горжусь тобой — ты знаешь. Но я боюсь за тебя. Боюсь, что ты выгоришь. Стихийное выгорание — не шутка. Я видел людей, которые поднимались слишком быстро: потеря контроля, срывы, в худших случаях — полная утрата магических способностей. Навсегда…

Отец был прав. Да, восьмой ранг — не шутка. Это среднее владение всеми четырьмя стихиями: земля, вода, огонь, воздух. Не абсолютный контроль — но способность управлять всеми четырьмя одновременно на уровне, позволяющем строить четырёхслойные конструкции и удерживать их под давлением.

Три стихии у меня были — и на уровне, значительно превышающем седьмой ранг. Земля — мой фундамент, сильнейшая стихия, на ней я стоял, как дом на скале. Огонь — вторая по силе, отточенная до бритвенной остроты. Воздух — подтянулся за последние месяцы, спиральный метод стал второй натурой.

Но четвёртая — вода — в этом теле была неосвоенной территорией. В прошлой жизни я владел водой на девятом ранге — чувствовал каждую каплю, каждый поток, каждую волну. Но прошлая жизнь — прошлая, и тело у меня новое. Знания остались в голове — но руки пока не были к ним готовы.

Мышечная память стихий — это не только голова. Это нервы, сосуды, энергетические каналы. Они должны привыкнуть к новому объёму, адаптироваться, окрепнуть.

— Месяц тренировок, — сказал я. — С Барсуковым. Фёдор Владимирович подготовил тебя к девятому рангу за полгода. У меня три стихии из четырёх — на уровне восьмого ранга. Нужно подтянуть только воду. Месяц — реально, если тренироваться каждый день по два-три часа.

Отец остановился у окна и повернулся ко мне.

— Допустим. Допустим, ты будешь готов через месяц. Физически, магически — допустим. Но по закону, Саша, — по закону — ты не имеешь права подаваться на следующий ранг раньше, чем через полгода после предыдущего. Ты сдал на седьмой в апреле. Восьмой — не раньше октября. Это правило Ранговой комиссии…

Он посмотрел на меня с выражением человека, который выложил козырного туза и ждёт, что оппонент признает поражение.

— И Лю хочет ответ через две недели, — добавил он. — Ты не успеешь взять ранг, чтобы мне помочь.

Да, звучало, как тупик.

Закон есть закон. Полгода между экзаменами — правило, введённое полвека назад после серии трагических случаев: трое молодых магов, поднимавшихся по рангам слишком быстро, получили стихийное выгорание. Один потерял способности навсегда. Другой — провёл год в лечебнице. Третий… о третьем предпочитали не вспоминать.

После этого Ранговая комиссия ввела обязательный интервал: полгода между экзаменами на любой ранг, начиная с пятого. Ниже пятого — можно хоть каждый месяц (низкие ранги не создают критической нагрузки на организм). Выше — только через шесть месяцев. Правило разумное, правильное, спасшее, вероятно, сотни карьер и десятки жизней.

Но в нашем случае — катастрофически неудобное.

Лю до октября ждать не будет. Визит императора состоится через несколько недель.

Тупик?

— Или всё-таки есть лазейка, — сказал я с той интонацией, которую отец уже научился распознавать: идея пришла, и она — дерзкая.

Василий посмотрел на меня. Настороженно, как смотрят на человека, который улыбается перед тем, как предложить что-то безумное.

— Какая лазейка, Саша?

Я улыбнулся.

— Расскажу завтра. Сначала мне нужно кое с кем связаться.