Глава 18

Казённый автомобиль остановился у подъезда. Водитель — невзрачный человек с военной стрижкой — молча кивнул мне на прощание. Я вышел, и чёрная машина растворилась в потоке, как и появилась: бесшумно, незаметно, словно её и не было.

На крыльце стоял Степаныч с метлой. Дворник проводил казённый автомобиль взглядом, в котором читалось крайнее неодобрение.

Дверь квартиры распахнулась раньше, чем я успел вставить ключ. Видимо, за моим приближением следили.

В прихожей было тесно, шумно и тревожно. Отец стоял у телефонного столика с трубкой в руке — не звонил, а просто держал, как человек, который вот-вот наберёт номер. Мать сидела на банкетке у зеркала. Лена была тут же — с телефоном в одной руке и блокнотом в другой. Штиль стоял чуть поодаль, у вешалки — лицо каменное, руки вдоль тела, но по напряжению плеч было видно: он был готов действовать в любой миг.

Марья Ивановна выглядывала из кухни, держась за дверной косяк, как за спасательный круг.

— Жив, — сказал я с порога. — Цел. Не арестован, не завербован, не отравлен.

Семья выдохнула. Сначала мать, потом Лена, потом отец. Василий медленно положил трубку на рычаг, и я заметил, как его пальцы разжались — он держал её так крепко, что костяшки побелели.

— Саша, — мать поднялась и обняла меня, потом отступила и посмотрела в глаза — проверяя, точно ли всё в порядке. — Что это было? Мы чуть с ума не сошли…

— Марья Ивановна, — я повернулся к кухарке, — будьте добры, чаю. Покрепче. И, если осталось что-нибудь из закусок…

— Господи, Александр Васильевич, да у меня всё готово, я ж два часа как пироги из печи вытащила! — Марья Ивановна исчезла в кухне с решимостью канонира, которому, наконец, скомандовали «огонь».

Мы перебрались в гостиную. Я сел в кресло и посмотрел на семью. Четыре пары глаз. Тревога, любопытство, готовность к худшему…

— Меня пригласила на беседу Особая канцелярия, — начал я без предисловий. — Подполковник Крылов и штабс-капитан Нечаев. Разговор касался Лю Вэньцзе и мёртвого камня.

— Особая канцелярия?.. — отец произнёс это тихо, как произносят диагноз. — Значит, Штиль был прав… Но что им от тебя понадобилось, Саша?

— Правда. Они хотели знать, что мне известно о Лю и его заказе. И — рассказали правду в ответ.

Марья Ивановна появилась с подносом — чайник, чашки, пироги, бутерброды и вазочка с вареньем. Домоправительница поставила всё на столик, бросила на меня взгляд, полный материнской тревоги, и бесшумно исчезла. Она безошибочно чувствовала моменты, когда кухня была важнее гостиной, и моменты, когда нужно стать невидимой.

Я отпил чаю и начал рассказывать.

Про заговорщиков, стремившихся свергнуть китайского императора. Про покушение, которое планировалось в Петербурге во время государственного визита. Про артефактный ящик, который должен был стать орудием убийства. И про то, что Лю собирался передать шкатулку лично императору Поднебесной.

— Биометрический контур был бы настроен на сигнатуру Лю, — объяснил я. — Император, открыв ящик, активировал бы мёртвый камень. И получил бы удар смертельной силы.

Тишина, наступившая после моих слов, была физически ощутимой.

Отец побледнел. Не просто побледнел — посерел, как серела мать в те страшные месяцы, когда мёртвый камень медленно вытягивал из неё жизнь. Василий Фридрихович сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

— Если бы мы согласились… — начал он.

— Если бы мы согласились, — закончил я за него, — Дом Фаберже стал бы невольным соучастником покушения на правителя иностранного государства. Но факт остался бы фактом. Изделие Фаберже, убившее императора Поднебесной. Представь газетные заголовки.

Василий сжал кулаки. Костяшки побелели, вены вздулись на тыльной стороне ладони. Контролируемая ярость мастера, который понял, что его инструмент — его дело, его руки, его имя — чуть не превратили в погибель.

— А ведь он так убедительно рассказывал про отца-резчика, — добавил я. — Про нефрит, про восемнадцать поколений… Даже я ему поверил. Лю был профессионалом, и его легенда была столь же безупречной. Именно поэтому он и выбрал нас — потому что знал: порядочных людей легче обмануть, чем циников.

Лена молчала, словно окаменела. Лицо стало маской, глаза — двумя тёмными точками, в которых горел холодный огонь. Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда обнаруживала ошибку в чужом контракте или ловила поставщика на обмане. Взгляд человека, который просчитывает последствия и выстраивает защиту.

— А Чэнь Вэйминь? — спросила она. — Тот, что пригласил тебя в ресторан?

— Из той же компании. Тоже заговорщик.

— А камень? — спросил отец. — Где же камень?

— Изъят. Находится в хранилище под охраной.

Лена кивнула — коротко, деловито. Потом открыла блокнот и написала на чистой странице: «Усиленная проверка заказчиков — подготовить новый регламент».

— Нам повезло, — хрипло сказал отец. — Чудовищно повезло. Если бы мы сразу согласились…

— В любом случае, — я достал из кармана визитку особиста и положил на стол, — вот контакты подполковника Крылова. На случай если к нам снова обратятся с заказом, от которого пахнет неприятностями. Крылов рекомендовал консультироваться с Канцелярией, прежде чем принимать решения. Думаю, совет разумный.

Отец взял визитку, повертел в пальцах и положил обратно.

— Хорошо, — произнёс он. — Будем осторожнее. Но сначала — перекусим. Тебе нужно нормально есть, Саша. И нормально спать.

Я не сопротивлялся. Будет обидно провалить экзамен из-за того, что не хватит физических резервов.

* * *

Через несколько дней господин Зворыкин явился к нам с тубусом, портфелем и горящими глазами.

Маленький аккуратный человечек расположился за столом в гостиной, извлёк из тубуса три листа плотного ватмана и разложил их перед нами с торжественностью, с которой ювелир выкладывает бриллианты на бархат. Марья Ивановна подала чай с пирожными — Зворыкин, как и в прошлый раз, оценил их с видимым удовольствием.

— Итак, господа, — он надел очки, протёр их, снова надел. — Мы создали три варианта вашего герба. Все они соответствуют регламенту Департамента герольдии, все — геральдически корректны, все готовы к утверждению после вашего выбора.

Он представил нам первый эскиз. Рассечённый вертикально щит: правая половина — лазоревое поле с четырьмя стихийными символами, левая — чёрное поле с золотым грифоном. Щит увенчивала дворянская корона с тремя листовидными зубцами. Внизу тянулась лента с девизом «Arte et labore».

Я посмотрел на второй лист. Это был пересечённый горизонтально щит: верхнее поле — лазоревое с пятью золотыми звёздами в дугу, нижнее — чёрное с золотым грифоном, держащим в лапе штихель. Та же корона, тот же девиз. Пять звёзд — пять поколений мастеров.

И третий — компромиссный, как выразился Зворыкин: четверочастный щит с малым щитком в центре. В щитке — золотой самоцвет в оправе на лазоревом поле. Четыре четверти: грифон, стихийные символы, звёзды, скрещённые штихели. Плюс корона и девиз — всё, как на предыдущих.

Семья склонилась над эскизами и ожидаемо начала спорить.

— Третий — перегружен, — сказал отец, качая головой. — Четверочастный щит хорош для древних родов, у которых много веков истории и полсотни гербовых фигур. У нас — пять поколений мастеров, но первое — дворянское. Нам нужна простота. Герб должен быть читаемым даже на перстне.

— Но первый — слишком строгий, — возразила мать. — Четыре стихийных символа красивы, но на расстоянии сливаются в абстракцию. А грифон в противоположной половине выглядит одиноким. Нет гармонии.

— Второй мне нравится больше всех, — сказала Лена, изучая эскиз с практичностью человека, который уже прикидывал, как он будет смотреться на визитках, бланках и фирменной упаковке. — Пять звёзд запоминаются. Да и грифон со штихелем говорит о нас всё. И масштабируется хорошо: хоть на вывеску, хоть на конверт…

— Согласен с Леной, — кивнул я. — Второй. Но с доработкой. Аркадий Петрович, можно ли добавить один элемент?

Зворыкин поднял брови.

— Разумеется. Какой именно?

— Самоцвет. Один, в центре щита, на линии пересечения — между лазоревым и чёрным полями. Огранённый камень в оправе. Маленький, но заметный. Как точка, в которой сходятся обе половины: мастерство и служение.

Зворыкин задумался. Потом медленно кивнул — с тем выражением, которое бывает у профессионала, когда ему предлагают решение, до которого он сам не додумался.

— Самоцвет на линии деления… Это нестандартно, но допустимо. И символически — точно. Камень как сердце герба. Сердце ювелирного рода.

— Мне нравится, — мать улыбнулась. — Камень в центре. Должно смотреться красиво.

Отец посмотрел на эскиз, потом на меня.

— Просто, точно и без лишнего, — произнёс он. — Годится.

Зворыкин уже рисовал — быстро, уверено, карандашом поверх второго эскиза. Самоцвет лёг на линию пересечения полей, как замковый камень в арку. Пять звёзд над ним, грифон со штихелем под ним. Корона, Лента со словами «Arte et labore».

— Прекрасно, — Зворыкин отступил на шаг и оценил результат, наклонив голову, как художник перед холстом. — Это будет достойный герб. Я подготовлю чистовой эскиз в цвете и документы для подачи в Департамент герольдии. Учитывая ваш орден и покровительство графини Шуваловой, рассмотрение не затянется.

— Когда будут готовы документы? — спросила Лена.

— Три дня на чистовик. Ещё день на оформление бумаг. Итого — четыре дня, и я подам пакет в Департамент.

— Кстати, — Зворыкин снял очки и протёр их платком, — мне стало известно, что дата церемонии внесения вашей фамилии в родословную книгу определена. Двадцать пятое июня. Церемония состоится в Дворянском собрании на Литейном, в присутствии предводителя губернского дворянства.

Итак, двадцать пятое июня. Официальная дата, когда Фаберже перестанут быть купцами и станут дворянами. Окончательно и бесповоротно.

Лена тут же записала дату в блокнот.

— Значит, приём — двадцать восьмого, — сказала она. — Три дня после церемонии. Достаточно, чтобы нам отдышаться, и достаточно близко к дате, чтобы наши гости не забыли о поводе для мероприятия.

Зворыкин допил чай, съел последнее пирожное, бережно уложил эскизы обратно в тубус и откланялся.

Герб был выбран. Дата — назначена. Оставалось подготовить приём, сдать экзамен и не умереть от переутомления.

Сущие пустяки.

* * *

Следующие дни Лена провела в режиме, который я мысленно окрестил «генеральный штаб перед наступлением».

Её кабинет — маленькая комната рядом со спальней — превратился в командный пункт: на стене висела здоровенная доска со схемами банкетной рассадки и списками гостей, стол был завален папками, а ноутбук то и дело грозил взорваться от обилия поступающих сообщений и открытых вкладок в браузере.

Владельцы дворца Белосельских-Белозерских подтвердили за нами бронь. Алла снова помогла — связалась с управляющим, согласовала даты и даже выбила скидку на аренду.

Список гостей перевалил за двести. Меню было согласовано с Николаем Петровичем из «Палкина». Оркестр найден, фотографы наняты, пресса аккредитована, Виктория Сабурова уже работала с декораторами.

Но за всем этим стояла одна Лена. И двадцати четырёх часов в сутках ей отчаянно не хватало. Ведь помимо организации приёма на ней висела куча обязанностей по семейному делу…

Сестра старалась не показывать своего переутомления, но меня было не так-то просто обмануть. Сестра похудела из-за того, что-то и дело не успевала нормально поесть. Не критично, но заметно — скулы обострились, ключицы проступали под вырезом блузки.

Под глазами залегли тени, которые Лена маскировала косметикой. Она засыпала за ноутбуком и просыпалась за ноутбуком, таща чёртову машину в кровать. Завтракала кофе, обедала кофе, ужинала — если не забывала — чем-нибудь, что подсовывала Марья Ивановна.

Я нашёл её в кабинете в десять вечера. Лена сидела за столом, уставившись в экран, правая рука механически постукивала ручкой по блокноту. Левая лежала на клавиатуре. Глаза были открыты, но взгляд — расфокусированный, как у человека, который смотрит не на экран, а сквозь него.

— Лена.

Она вздрогнула, несколько раз моргнула и выпрямилась.

— Саша? Ты что-то хотел?

Я вошёл, прикрыл дверь и сел на стул напротив.

— Когда ты в последний раз спала больше пяти часов?

— Спала? — она посмотрела на меня так, будто я спросил, когда она в последний раз летала на Луну. — Не помню. Позавчера, кажется. Или… нет, это было в среду. Сегодня ведь пятница?

— Суббота.

— Ой! Суббота… — она потёрла глаза. — Ладно, суббота. Значит, у меня двое суток до встречи с флористом…

— Лена, ты выдыхаешься.

— Я в порядке.

Я покачал головой.

— Нет, ты не в порядке. Ты похудела. У тебя тени под глазами. Ты забыла, какой день недели. И ты стучишь ручкой по блокноту уже три минуты, не написав ни слова.

Сестра опустила глаза на блокнот. Посмотрела на ручку в своей руке. Потом — на меня. И в её взгляде мелькнуло то, что я видел крайне редко: нежелание спорить.

— Я просто… очень устала, — тихо сказала она. — Но если я остановлюсь — кто подхватит? Виктория делает свою часть, но координация — на мне. Списки — на мне. Согласования — на мне. Рассадка — это вообще кошмар, Саша, ты не представляешь: посадить великого князя рядом с Ковалёвым, но не рядом с Бертельсом, и при этом развести Шувалову и Долгорукую, потому что они не разговаривают с Пасхи…

— Делегируй, — сказал я.

— Кому⁈ — Лена всплеснула руками. — У меня нет помощников. Есть Виктория, но она — организатор мероприятия, а не мой личный ассистент. Есть мама, но она занята эскизами и репетициями. Есть ты, но ты… — она осеклась.

— Я через три дня сдаю экзамен на восьмой ранг, — закончил я. — Знаю. И именно поэтому говорю тебе: тебе нужны помощники. И не один, а сразу двое. Один для дел нашей фирмы, второй — по мероприятиям. Толковые, организованные, способные вести переписку, составлять списки, контролировать поставщиков. Люди, которым ты сможешь доверить рутину и сосредоточиться на главном.

— Саша, мы не можем нанимать людей так поздно…

— Можем. Данилевский найдёт. У него контакты в каждом кабинете Петербурга, от дворников до статс-секретарей. Двоих толковых помощников с опытом он подберёт за сутки.

Лена молчала. Я видел, как в ней боролись два начала: перфекционизм, который кричал: «никто не сделает так, как я», и здравый смысл, который шептал: «ещё неделя в таком темпе — и ты впадёшь в кому».

Перфекционизм был громче, но здравый смысл, судя по всему, убедительнее.

— Лена, — я понизил голос. — Если ты свалишься — никто всё это не подхватит. Потому что вся полная информация — только у тебя в голове. Все списки, все договорённости, все нюансы. Ты — единственная точка, на которой всё сходится. Это недопустимо. Не для бизнеса — для семьи.

Сестра посмотрела на меня — долго, пристально. Потом глубоко вздохнула, признавая мою правоту.

— Хорошо, — сказала она, отставив клавиатуру. — Двое помощников. Но я сама их выберу и проверю! И если хоть один окажется бестолковым…

— Договорились. Я позвоню Данилевскому утром.

— Позвони сейчас, — поправила Лена. — Утром у меня встреча с кондитерской «Норд» по поводу торта. Пять ярусов, герб из марципана, съедобное золото. Если я забуду ещё и это…

— Иди спать, Лена. Торт подождёт.

Сестра посмотрела на экран ноутбука. Потом на блокнот. Потом — на меня. И медленно закрыла крышку.

— Может ты и прав… Я действительно уже ни черта не соображаю… Спокойной ночи, Саша.

— Спокойной ночи.

Она поднялась, собрала блокнот, ручку, телефон — весь арсенал полевого командира — и направилась к двери. На пороге сестра обернулась.

— Саша.

— Да?

— Сдай этот проклятый экзамен, пожалуйста.