Глава 17

Я сел в машину и бросил взгляд через заднее стекло.

Лена так и стояла на тротуаре — маленькая фигурка в деловом костюме, с телефоном в побелевших пальцах. Она рвалась за машиной — это было видно по напряжению всего тела, по тому, как она подалась вперёд, как вскинула руку.

Штиль стоял рядом, положив ладонь ей на плечо и что-то говорил. Лена замерла, перестала рваться, но телефон в её руке уже светился экраном набора. Но я знал: сестра будет считать каждую секунду.

Машина вывернула на Владимирский и влилась в поток. Лена исчезла из вида.

В салоне стояла тишина.

Старший, со шрамом на подбородке, смотрел в окно без интереса к пейзажу. Младший, светловолосый, спокойно рулил в потоке. Ни один из них не считал нужным развлекать меня беседой. И правильно. Зачем тратить слова здесь, если всё будет сказано там.

Я откинулся на спинку сиденья и позволил себе думать.

Особая канцелярия. Структура, о которой в обществе предпочитали не говорить вслух — как о неприличной болезни или дальнем родственнике в тюрьме. Все знали о её существовании, но упоминать всуе считалось дурным тоном. Отчасти потому, что люди из Канцелярии были повсюду и нигде одновременно. Отчасти потому, что те, кто попадал в поле их зрения, редко рассказывали об этом за чаем.

Это ведомство занималось государственной безопасностью в самом широком смысле: контрразведка, защита высших лиц империи, предотвращение заговоров и диверсий. Тихие люди в скромных костюмах, которые делали тихую работу, чтобы громкие события не происходили. Или, если уж происходили, — чтобы виновные были найдены, прежде чем успеют замести следы.

Их интерес ко мне мог означать только одно: моя деятельность по поиску мёртвого камня не осталась незамеченной. Копия записи с камеры наблюдения, визит к Денису, анонимное донесение в Департамент, разговор с Дядей Костей — где-то я наследил достаточно, чтобы эти люди решили побеседовать. Вопрос: побеседовать — или допросить?

Впрочем, у Канцелярии эти понятия зачастую были синонимами.

Машина свернула на Суворовский проспект. Широкая, прямая улица — как линейка, приложенная к карте города. Деревья вдоль тротуаров отбрасывали длинные тени.

Водитель замедлил ход и свернул во двор.

Я ни разу там не бывал раньше, но здание Особой канцелярии было именно таким, каким я его и представлял. Четырёхэтажная махина из серого гранита, с узкими окнами в глубоких нишах и чугунной решёткой у входа. Ни вывески, ни таблички. Только номер дома — латунные цифры на камне, и те казались не указателем, а предупреждением.

Мы вышли из машины. Старший жестом указал на дверь.

— Прошу, Александр Васильевич.

Вежливо, без нажима, без конвоирования. Но я не обольщался: вежливость этих людей была профессиональным инструментом, а не проявлением расположения.

Внутри здание подтвердило первое впечатление. Холл — просторный, с гранитным полом и высоким потолком, но без единого украшения. Ни портретов, ни знамён, ни гербов.

На проходной старший показал удостоверение, кивнул на меня. Офицер что-то записал в журнал и нажал кнопку — дверь щёлкнула, пропуская нас.

Мы поднялись на третий этаж по гранитной лестнице — широкой, с чугунными перилами. Ступени были стёрты посередине — тысячи ног за десятилетия. Интересно, сколько из тех, кто поднимался по этим ступеням, спускались обратно в хорошем расположении духа?

В коридоре все двери оказались одинаковыми, только таблички с номерами позволяли их различать.

Старший толкнул дверь с номером «303» и пропустил меня вперёд.

Кабинет оказался именно тем, чем я ожидал: помещением, которое, по сути, являлось допросной с улучшенным дизайном. Мебели — минимум: стол, четыре стула, металлическая настольная лампа. Окна были закрыты плотными шторами, хотя на улице ещё было светло. На стене — часы. Больше ничего. Ни картин, ни фотографий, ни шкафов с папками.

Стол стоял не по центру, а ближе к окну — так, чтобы свет лампы падал на лицо гостя, а лица хозяев оставались в полутени. Старый приём, работающий безотказно.

— Прошу, присаживайтесь, Александр Васильевич, — старший указал на стул по эту сторону стола. — Желаете кофе?

— Благодарю, я уже выпил в кафе.

Принимать угощение от людей, которые собираются тебя допрашивать, — значит признать, что вы на равных. А мы не были на равных. Они были на своей территории, я — на чужой. Это следовало помнить.

Старший сел напротив. Младший занял стул чуть поодаль, у стены, — с блокнотом и ручкой.

— Позвольте представиться как следует, — старший достал удостоверение и раскрыл его передо мной. На этот раз — медленно, давая рассмотреть. — Подполковник Крылов Сергей Михайлович. Особая канцелярия Его Императорского Величества. Мой коллега — капитан Нечаев Андрей Викторович.

Нечаев коротко кивнул, не отрываясь от блокнота.

— Чем могу быть полезен, Сергей Михайлович? — спросил я, устраиваясь на стуле. Спина прямая, руки на столе — открыто, спокойно. Когда тебя допрашивают, худшее, что можно сделать, — выглядеть виноватым. А второе по значимости — выглядеть беспечным.

Крылов положил руки на стол.

— Наш интерес к вам, Александр Васильевич, связан с вашим знакомством с советником китайской дипломатической миссии. Господином Лю Вэньцзе. Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились и что вас связывало.

Я сделал паузу в одну секунду, взвесил варианты и принял решение.

Этим людям лгать нельзя. Канцелярия наверняка знала больше, чем я. Они не пришли бы ко мне, не собрав предварительно всю доступную информацию. Каждый мой ответ будет сверяться с тем, что у них уже лежит в папке. Любое расхождение — красная метка. Любая недомолвка — повод для следующего визита, уже куда менее вежливого.

Единственный разумный путь — сотрудничать. На благо моей семьи.

— Мы познакомились на Императорском конкурсе ювелиров-артефакторов, — начал я. — Господин Лю присутствовал в составе экспертной группы как консультант от китайской стороны. Наша семья победила — работа «Жемчужина мудрости» заняла первое место.

Нечаев записывал — быстро, бесшумно. Ручка двигалась по бумаге, как конёк по льду.

— После конкурса Лю позвонил мне, — продолжил я. — В тот же вечер. Поздравил с победой и предложил встретиться. Сказал, что у него есть предложение, которое может заинтересовать Дом Фаберже.

— Когда и где состоялась встреча? — спросил Крылов. Голос — ровный, без акцентов. Как метроном.

— Через два дня в ресторане «Нефритовый журавль» на Литейном. Мы ужинали вдвоём.

— О чём шла речь?

— Лю Вэньцзе хотел сделать частный заказ. Тайный, как он выразился. Он сказал, что речь идёт о создании артефактного ящика для хранения особо важных документов.

Лица обоих «особистов» не выражали ровным счётом ничего — безупречный профессиональный контроль. Но я заметил: как только я произнёс слово «заказ», в глазах Крылова мелькнуло нечто. Не удивление — интерес. Острый, сосредоточенный. Как у охотника, когда в кустах мелькнёт добыча.

— Расскажите подробнее, Александр Васильевич, — попросил Крылов, чуть наклоняясь вперёд. — Какой именно заказ хотел поручить вам господин Лю?

— Артефактный ящик с тройной системой защиты. Магический замок, биометрический контур, настроенный на энергетическую сигнатуру владельца. И — третий контур, активирующий защитный механизм при несанкционированном вскрытии.

Я помолчал, собираясь с духом, но продолжил:

— В качестве основного элемента защиты Лю намеревался использовать мёртвый камень. Тёмный сапфир из провинции Юньнань. Он показал мне камень в герметичном контейнере из артефактного стекла, внутри кейса с кодовыми замками и магической изоляцией.

Крылов не шелохнулся. Но его взгляд стал другим — плотнее, тяжелее. Как воздух перед грозой.

— Выходит, вы знали, что Лю Вэньцзе обладает мёртвым камнем, Александр Васильевич?

— Знал.

— И вы взяли этот заказ?

Я покачал головой.

— Нет. Задача была исключительно сложной. Работа с мёртвыми камнями — высший уровень артефактного мастерства, требующий сил Грандмастера девятого ранга и ассистента не ниже восьмого. Я попросил время на обдумывание. Лю дал мне две недели.

— И вы не успели ответить?

— Не успел. Лю погиб раньше. После его смерти, как вы понимаете, вопрос отпал сам собой.

Крылов смотрел на меня — долго, пристально. Я выдержал этот взгляд, не отвёл глаз, не дрогнул.

— Что вам известно о самом камне? — спросил он.

— Я видел его недолго и через стекло контейнера. Крупный, примерно три на два сантиметра. Овальный кабошон. Но даже через двойную изоляцию я почувствовал его силу. Камень очень мощный.

— Проверяли ли вы документы на камень?

— Нет. Но непременно проверил бы, если бы мы согласились взять заказ. Регистрация опасных артефактов — обязательное условие для любой легальной работы. Фаберже работают только в рамках закона.

Крылов и Нечаев переглянулись. Коротко, почти незаметно — но я поймал этот взгляд. Нечаев едва заметно кивнул. Они о чём-то условились — видимо, убедились, что я не лгал. Или, по крайней мере, моя версия совпадала с тем, что они уже знали.

Крылов подался вперёд через стол. Его голос стал тише:

— Ваше счастье, Александр Васильевич, что вы сразу не согласились взять этот заказ. Иначе вы могли бы оказаться на месте Лю Вэньцзе.

— Прошу пояснить, Сергей Михайлович.

Крылов ответил не сразу. Вместо этого повернулся к Нечаеву, и тот молча протянул ему папку — тонкую, серую, без надписей. Крылов раскрыл её и достал фотографию.

Чёрно-белый снимок. Портрет. Я узнал его мгновенно.

Чэнь Вэйминь. Худощавое лицо, тонкие губы, внимательные глаза.

— Вам знаком этот человек, Александр Васильевич?

— Да. Это Чэнь Вэйминь. Он представился мне левой рукой Лю Вэньцзе. Работал как администратора ресторана «Нефритовый журавль». После гибели Лю связался со мной и пригласил на встречу — в тот же ресторан.

— И что он вам рассказал?

— Что мёртвый камень похищен. Что документы Лю не тронуты — забрали именно камень. Чэнь попросил меня помочь с поисками. Сказал, что вынужден уехать в Поднебесную — выполнить последнюю волю Лю по передаче документов.

Крылов слушал, не перебивая. Когда я замолчал, он откинулся на стуле и вздохнул — негромко, почти по-человечески. Первое проявление эмоций за весь разговор.

— И вы оказались весьма деятельным на этом поприще, — произнёс он с интонацией, в которой странным образом сочетались укор и уважение. — Связались с Константином Филипповичем Гробарёвым через теневые каналы. Получили копию записи с камеры наблюдения из гостиницы «Европейская». Направили анонимное донесение в Департамент по контролю оборота магических артефактов. Передали запись директору Департамента лично в руки. Видимо, и в ювелирах живёт неистребимая тяга к приключениям…

Он знал всё. Каждый мой шаг, каждый контакт, каждый звонок. Я мысленно восстановил хронологию и понял: они следили за мной. Не за мной лично — за ситуацией. За всеми, кто соприкасался с делом Лю. И мои метания по городу в поисках камня были для них открытой книгой.

Крылов поднял на меня взгляд. Тёмные глаза — спокойные, без злости, без угрозы.

— Александр Васильевич, мне придётся рассказать вам нечто, что изменит ваше представление о произошедшем. Прошу выслушать внимательно.

Я кивнул.

— Лю Вэньцзе, — начал Крылов, — не был тем, кем представлялся. Он не являлся преданным слугой императора Поднебесной. Он вместе со своим окружением, включая Чэнь Вэйминя, работал на группу заговорщиков, стремившихся свергнуть действующего китайского императора.

Меня как обухом по голове ударило, но Крылов продолжал, не давая мне опомниться.

— Заговорщики планировали покушение на императора Поднебесной, — продолжил Крылов ровным голосом. — Здесь, в Петербурге, во время государственного визита. Лю Вэньцзе и его люди были направлены в Россию задолго до конкурса — под прикрытием дипломатической миссии. Они действительно в ней состояли, но китайская политика крайне неоднородна. Задача Лю Вэньцзеня состояла в организации этого покушения.

Он сделал паузу и посмотрел на меня, оценивая реакцию.

— Артефакт, который Лю хотел заказать у вашей семьи, предназначался не для хранения документов. Шкатулка должна была попасть в руки лично императору Поднебесной.

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Не от страха — от ярости. Глухой, тяжёлой, каменной ярости, которая поднималась откуда-то из глубины и заполняла грудную клетку, как раскалённый металл заполняет форму.

— А тот, открыв её… — Крылов позволил себе печальную полуулыбку, — сами понимаете, что должно было случиться дальше. Биометрический контур, настроенный на сигнатуру Лю, не распознал бы энергетику императора. Третий контур активировал бы мёртвый камень. И Сын Неба получил бы удар мёртвой энергией в упор…

Он не закончил. И не нужно было.

— Мастерство Фаберже, — произнёс я, и собственный голос показался мне чужим, — хотели использовать как орудие убийства.

Крылов кивнул. Без драматизма, без пафоса — просто подтвердил факт.

— Именно так, Александр Васильевич. Заговорщикам нужен был мастер, способный работать с мёртвым камнем. Мастер безупречной репутации, чьё изделие не вызвало бы подозрений при дворе. И мастер, который не знал бы истинного назначения артефакта. Ваша семья подходила по всем параметрам.

Меня передёрнуло, как от удара током. Одно наше согласие — и Дом Фаберже стал бы соучастником покушения на главу иностранного государства. И после того, как всё всплыло бы — а всплыло бы непременно, — никакие ордена, никакое дворянство, никакие связи не спасли бы нас от уничтожения…

Я стиснул кулак под столом. Костяшки побелели, ногти впились в ладонь. Но лицо я держал.

— Я ничего не знал об истинных намерениях Лю, — сказал я. — Он представил заказ как частное дело. Ящик для хранения тайных документов — его личная защита от шпионов. Так он объяснил.

Крылов кивнул.

— Мы в этом не сомневаемся. Лю Вэньцзе был профессионалом. Его легенда была безупречна. Ваша семья стала мишенью не потому, что вы что-то сделали, а потому, что вы — лучшие в своём деле. И именно это привлекло заговорщиков.

Он помолчал. Потом добавил — тише, и в его голосе я впервые услышал нечто, отдалённо похожее на сочувствие:

— Мастера вроде Фаберже рано или поздно рискуют стать пешкой в чужих интригах. Талант привлекает внимание. К счастью, наше ведомство тоже не зря ест свой хлеб. Заговор был вычислен. Однако… — Крылов позволил себе едва заметную паузу, — вы оказались очень настойчивы в поисках, Александр Васильевич. Когда вы добыли копию записи с камеры наблюдения и отправились с ней к директору Департамента… Увы, нам пришлось вмешаться. Ваша активность грозила привлечь ненужное внимание к операции, которая ещё не была завершена.

Я начал понимать. Фрагменты, разбросанные по последним неделям, складывались в картину — как осколки мозаики, которые по отдельности ничего не значат, но вместе образуют изображение.

Завьялов, не желавший делиться материалами. Сыскное отделение, тянувшее с ответом на запросы Департамента. Стена, в которую раз за разом упирался Денис. Это была не бюрократическая волокита. Канцелярия контролировала расследование, не позволяя информации просочиться раньше времени. А мы — я, Денис, Дядя Костя — лезли в это дело, как слоны в посудную лавку, рискуя спугнуть тех, кого Канцелярия ещё не успела взять.

Я поднял голову и посмотрел на Крылова.

— Как погиб Лю Вэньцзе?

Крылов выдержал мой взгляд. Ни тени смущения, ни колебания.

— При сопротивлении попытке изъять незарегистрированный артефакт высочайшего уровня опасности, — произнёс он и больше не сказал ничего.

Картина достроилась.

Заговор вычислили. Канцелярия установила слежку за Лю и его людьми. Первым делом решили изъять мёртвый камень — самоцвет такой мощности представлял угрозу вне зависимости от планов заговорщиков. Лю понял, что его раскрыли. И решил живым не даваться.

После того, как заговор вскрылся, ни здесь, ни в Поднебесной его не ждало ничего хорошего.

«Острая сердечная недостаточность» в предварительном заключении Сыскного — вот что бывает, когда боевой маг Канцелярии применяет силу к человеку, оказавшему сопротивление.

— А камень, — спросил я. И это было единственное, что меня по-настоящему волновало. — Мёртвый сапфир. Он изолирован?

Крылов посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, чего не ожидал. Понимание. Он знал, почему я спрашиваю. Знал про мою мать. Знал, что для меня мёртвый камень — не абстрактная угроза, а личная, пережитая, оставившая шрамы.

— Об этом не стоит волноваться, Александр Васильевич, — ответил он. — Мёртвый камень изъят в ночь операции и находится под надёжной охраной в специальном хранилище. Камень никому не навредит.

Я выдохнул. Это было главное. Всё остальное — политика, заговоры, дипломатические скандалы — было проблемой людей в тёмных костюмах. Моей проблемой был камень. И он больше ею не являлся.

— Благодарю, — сказал я. И впервые за весь разговор голос прозвучал не настороженно, а искренне.

Крылов кивнул, закрыл папку, аккуратно выровнял её на столе.

— Александр Васильевич, у меня более нет к вам вопросов. Ваши показания совпадают с имеющейся информацией. Мы удовлетворены вашей откровенностью и благодарим за сотрудничество.

Он помолчал. Потом добавил — уже другим тоном, почти доверительным:

— Однако у меня есть просьба. Если вашу семью снова попытаются втянуть в работу, которая покажется вам сомнительной или выходящей за рамки обычных заказов… Прошу вас сначала проконсультироваться с нами.

Он достал из внутреннего кармана визитку и положил передо мной. Плотный белый картон, строгий шрифт. Ни герба, ни эмблемы — только имя, звание и номер телефона.

— Иногда мы бываем не менее полезны, чем владельцы кафе на Апрашке, — Крылов позволил себе тень улыбки. — И значительно менее обременительны в плане ответных услуг.

Я взял визитку, посмотрел на неё — секунду, не дольше. Потом убрал во внутренний карман пиджака.

— Благодарю, Сергей Михайлович, — сказал я. — Учту.