Глава 21

Впервые за месяц я проснулся в полдень.

Тело приняло решение за меня: будильник прозвенел в семь. Не приходя в сознание, я выключил его, перевернулся на другой бок — и провалился обратно в долгожданный целебный сон. Без сновидений, без тревоги, без привычного ощущения, что снова нужно вставать, куда-то бежать и непременно успеть, иначе всё рухнет. Просто темнота и покой.

Стихийные каналы благодарно приходили в норму, как и отдохнувшие мышцы после долгого напряжения. Давление в висках, преследовавшее меня всю последнюю неделю, исчезло. Руки не дрожали. Голова была ясной и лёгкой, и магическое «похмелье» понемногу отступало.

За завтраком, который был для домочадцев обедом, собралась вся семья.

Марья Ивановна, узнав, что «Александр Васильевич наконец-то изволили выспаться», приготовила для меня стол, достойный именин: мои любимые блины-налистники с творогом и сметаной, каша, варёные яйца, свежий хлеб, масло и неизменные пирожки. Кухарка стояла рядом и лучилась удовлетворением.

Семья же за обе щёки уплетала щи и картофельное пюре с биточками. Голод у родни был зверский, что говорило об активной работе.

— Отец, — сказал я, намазывая масло на хлеб, — после трапезы я хотел бы заглянуть в мастерскую. Посмотреть, как дела с парюрой для Абрикосовой, проверить наработки по тому военному заказу…

Не дав мне договорить, Василий поднял руку — жест, который я видел у него, когда он останавливал подмастерьев, лезущих к верстаку без разрешения.

— Нет, Саша, — отрезал он. — Ты отдыхаешь. У меня в мастерской есть Воронин и Егоров, и они прекрасно справляются. Парюра — на мне. Военный заказ — под контролем. Ты в ближайшее время мне не нужен.

Вот это новости!

— Но…

— Саша, — отец строго посмотрел на меня, и я понял, что спорить будет трудно. — Ты вчера едва не залил кровью экзаменационный зал Ранговой комиссии. Барсуков всё видел и позвонил мне. Он рекомендовал минимум неделю без стихий. Так что ты будешь отдыхать. Это не просьба, сын. Это приказ главы семьи.

Я повернулся к Лене в надежде найти союзницу.

— Могу помочь с организацией приёма. Рассадка гостей на банкете, меню, логистика…

Сестра оторвалась от телефона, на котором листала новости, и посмотрела на меня с выражением, которое я видел у неё, когда кто-то пытался вмешаться в идеально выстроенный процесс.

— У меня два новых помощника, Саша. Оба, стоит отметить, толковые. Один координирует поставщиков, второй ведёт переписку с гостями. Виктория Сабурова работает с декораторами. Всё идёт по графику, всё под контролем. Спасибо, конечно, но если ты влезешь сейчас, ты только собьёшь мне систему. А я лишь недавно всё наладила…

— Матушка? — обратился я к Лидии Павловне, как к последней инстанции. На неё была вся надежда.

Она улыбнулась с обезоруживающей мягкостью и положила приборы.

— Эскизы для Шуваловой я закончила вчера. Встреча с графиней назначена на следующую неделю. Репетиция с Леной у нас завтра. Мне ты тоже пока не нужен, родной. Отдыхай с чистой совестью.

Я обвёл взглядом стол. Да они все сговорились!

Отец был невозмутим и твёрд. Мать едва заметно улыбалась, а Лена уткнулась обратно в телефон, делая вид, что происходящее вообще её не касалось. Марья Ивановна ловким движением положила мне на тарелку ещё один пирожок.

Меня только что отстранили от всех дел. Единогласно. Без права апелляции!

У Александра Фаберже, одного из самых молодых обладателей восьмого магического ранга, сына победителя Императорского конкурса, наследника ювелирной династии… впервые за несколько месяцев образовались выходные.

И я понятия не имел, что делать с этим свободным временем.

Семья разошлась по кабинетам, причём так быстро, словно они боялись, что я упаду кому-нибудь из них на хвост. Отец отправился в мастерскую. Мать — наверх к художникам, а Лена — в свой кабинет за компьютер и к бесконечным спискам.

Марья Ивановна откланялась и позвала своих девиц, чтобы убрали со стола. Штиль невозмутимо читал газету в холле, попивая чай.

Я остался в одиночестве и пересел на диван в гостиной с чашкой остывшего кофе и ощущением, что у меня внезапно отняли руль на полном ходу.

Все последние месяцы я жил как сжатая пружина. Конкурс, скандал, суд, тренировки, экзамены, мёртвый камень, заговорщики, допросы, дворянство. Каждый день — аврал, каждый час — решение, каждая минута — действие. И вдруг… ничего.

Свободное, будь я проклят, время.

Свободное время — худший враг деятельного человека. Хуже мёртвых камней, хуже заговорщиков, хуже экзаменаторов девятого ранга. С камнями и экзаменаторами понятно, что делать. Есть задача, есть решение, есть результат. А что делать трудоголику со внезапно освободившимся временем — загадка посложнее.

Тренироваться мне было нельзя. Никакой магии минимум неделю, это я и без Барсукова понимал. Значит, и над артефактами работать не получится — любая серьёзная ювелирная работа с камнями требовала стихий.

Завалиться к Денису — не вариант: тот был на службе до позднего вечера, Департамент не знал выходных. Гулять по Петербургу? Можно, но одному — скучно, а компанию найти не так-то просто. Клиентов у меня было много, а друзей — маловато.

— Вот же задачка, — вздохнул я и залпом допил остывший кофе.

Оставалось одно — рисовать эскизы новых артефактов и украшений. Карандаш и бумага стихий не требовали, а идеи, копившиеся в голове последние недели, просились наружу.

Новая серия модульных браслетов, например. Концепция артефактного кольца с четырёхстихийным контуром — для военного заказа. Эскиз серёг для Аллы — с аквамаринами, в той технике, которую…

Телефон завибрировал на столе так сильно, что чашка с блюдцем задребезжали.

Я посмотрел на экран и не сдержал улыбки. Сообщение от Аллы Самойловой. Неужели мысли всё же имели свойство материализовываться?

«Добрый день, Александр Васильевич, — прочитал я. — Поздравляю с блестящей сдачей экзамена. Новость уже облетела весь Петербург! Сегодня вечером состоится торжественное открытие литературного музея князей Волконских на Мойке, 12. У меня есть дополнительный пригласительный. Если вы свободны — буду рада вас видеть…»

Нет, магия точно выходит за рамки стихий.

Мойка, 12… Дом, где жил и скончался поэт Пушкин. Владельцы здания, князья Волконские, давно решили превратить его в публичный музей. Несколько лет шли работы, и вот, наконец-то проект был готов.

Почему бы и нет?

Событие культурное, светское, абсолютно приличное. Идеальный повод для встречи с Аллой на публике: литературный вечер, сотня гостей, фуршет. Никаких поводов для сплетен. Просто два знакомых человека оказались на одном мероприятии.

Алла тоже думала на ход вперёд, за что я всё больше уважал девушку.

Я набрал ответ:

«С благодарностью принимаю ваше приглашение, Алла Михайловна».

Телефон снова моргнул:

«Мой курьер привезёт пригласительный через час».

Кажется, вынужденный выходной может оказаться не таким уж бессмысленным…

* * *

К половине шестого я был готов. Тёмно-синий костюм — не парадный, но достаточно элегантный для светского мероприятия. На лацкане красовался знак восьмого ранга, полученный в канцелярии Ранговой комиссии. Новенький, блестящий, непривычно тяжёлый. Или мне казалось, что тяжёлый — после того, что пришлось вынести, чтобы его получить.

Лена перехватила меня в коридоре — как всегда, с блокнотом.

— Куда собрался?

— Открытие литературного музея на Мойке у князей Волконских.

Сестра приподняла бровь, но быстро прикинула, что к чему, и хитро улыбнулась.

— Алла пригласила?

Я не ответил, но и не нужно было. Лена читала меня, как раскрытую книгу.

— Правильно, — сказала она. — Светский выход нового дворянина — верный ход. Покажись, познакомься, произведи впечатление. И передай Алле Михайловне мои наилучшие пожелания.

— Непременно.

— И, Саша…

— Да?

— Серьги, которые ты для неё рисовал в блокноте на прошлой неделе… Прости, я случайно подглядела. С аквамаринами, каплевидные, в оправе-лепестке. Красивая работа. Они же для неё, да?

Я посмотрел на сестру. Лена улыбалась — открыто, без деловой хищности. Просто как сестра, которая радуется за брата. Излишне любопытная сестра…

— Да, это один из вариантов. У Аллы именины через месяц. А, как известно, лучший подарок — тот, что ты сделал своими руками.

— Особенно если ты — потомственный ювелир, — хихикнула девушка. — Иди уже. Но не задерживайся допоздна — завтра утром у нас примерка платьев для приёма, понадобится мужская оценка.

Штиль подал машину к подъезду. До Мойки было рукой подать — каких-то десять минут пешком, но на подобные мероприятия прибывать на своих двоих было не принято.

А жаль. Потому что мы застряли в пробке на узкой набережной, и вместо десяти минут проторчали на участке все двадцать.

Петербург, впрочем, вовсю наслаждался коротким северным летом. Прохожие гуляли вдоль набережных под крики чаек и зазывал, приглашавших туристов покататься по рекам и каналам. Кафе выставили столики на тротуары, солнце висело ещё высоко — белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень.

Наконец, Штиль остановился перед зданием номер двенадцать на набережной Мойки.

Дом, знакомый каждому образованному человеку в империи. Жёлтый фасад, белые колонны, скромные ворота во двор… Здесь Александр Сергеевич Пушкин провёл последние месяцы жизни. Здесь писал, здесь принимал гостей, здесь умирал после той злополучной дуэли. Эти строгие стены помнили и зенит и закат солнца русской поэзии.

Князья Волконские всё-таки сделали благое дело — пусть теперь гимназисты бесплатно смотрят на кабинет, в котором работал Пушкин, а студенты пишут научные работы, опираясь на живые источники.

А ещё всякое благое дело в Петербурге служило поводом устроить светский раут.

У ворот стояли распорядители в тёмных костюмах. Я предъявил пригласительный — плотную карточку из кремовой бумаги с гербом Волконских и золотым тиснением. Распорядитель кивнул и пропустил меня во двор.

— Прошу, Александр Васильевич…

Двор украсили в честь открытия. Гирлянды из бумажных фонарей — белых и золотых — тянулись от стены к стене. Вдоль аллеи стояли сервированные для фуршета столики: с шампанским и закусками Оркестр на верхнем ярусе играл классику. Запах летних цветов смешался с ароматом духов и шампанского.

Публика, впрочем, собралась интересная. Были здесь и академики в сюртуках с орденами, и литераторы в причудливых поношенных сюртуках, дамы в вечерних платьях, военные в мундирах, чиновники в штатском. Дворяне, меценаты, издатели, журналисты… Сотни полторы человек — достаточно для камерной атмосферы, но не слишком много для толкотни.

Я взял бокал шампанского у стола и обвёл двор взглядом.

Аллы уже была здесь.

Она стояла у фонтана в центре двора. На ней было тёмно-изумрудное платье с открытыми плечами длиной до щиколоток. Простое по крою, но именно эта простота подчёркивала то, что не нуждалось в украшениях. Волосы девушка собрала в высокую причёску, открывая шею. На шее блестела тонкая золотая цепочка с кулоном. Серьги — маленькие капельки, с зелёными камнями. Не наши — я бы узнал.

Несмотря на всю скромность наряда, выглядела Алла так, что у меня на миг перехватило дыхание.

В этот момент Алла заметила меня и сдержанно улыбнулась. Однако глаза — глаза улыбались по-настоящему.

Я подошёл и поклонился — формально, как того требовал этикет.

— Алла Михайловна. Благодарю за приглашение.

— Александр Васильевич, — она протянула руку для приветствия. — Рада, что вы смогли прийти. Позвольте представить вас моим знакомым.

Мы влились в группу стоявших у фонтана с бокалами. Алла представляла каждого и явно чувствовала себя в светском обществе как рыба в воде. В отличие от меня. Я все эти светские рауты не особо любил, хотя и признавал их пользу для дела.

— Моя добрая подруга, графиня Ольга Дмитриевна Ростовцева, — представила Алла.

Это была девушка лет двадцати пяти, рыжеволосая, с веснушками и живыми серыми глазами. Из тех, кого называют обаятельными и харизматичными, а не красотками, — но обаяние порой ценнее красоты.

— Очарован, — я слегка поклонился девушке.

— А это княжна Анна Сергеевна Дулова, — продолжала Алла.

Тоненькая брюнетка с бледным лицом и тёмными глазами слегка склонила голову. Глазищи у неё были и огромные. Пожалуй, самые большие из всех, что я видел за обе жизни. И в них читалась та особая меланхоличная поэтичность, которую петербургские барышни так отчаянно любили.

— Ротмистр Голицын, адъюнкт Академии художеств Перовский, надворный советник Куприянов…

Полезное общество. Имена я запоминал мгновенно — привычка, выработанная за полтора века общения с клиентами, партнёрами и врагами.

— Фаберже? — графиня Ростовцева оживилась. — Те самые Фаберже? Которые выиграли конкурс?

— Те самые, — улыбнулся я.

— Боже мой! — она повернулась к Дуловой. — Анна, это тот самый Фаберже! Помнишь, мы читали в «Петербургских ведомостях»? Яйцо с драконом, орден Святой Анны, дворянство…

Княжна Дулова уставилась на меня огромными глазами, и в них мелькнул интерес, который не имел ничего общего с меланхолией.

— Это правда, что вы получили восьмой ранг в двадцать три года? — спросила она. — Об этом сегодня говорит весь город.

— Правда, — подтвердил я. — Но слукавлю, если скажу, что экзамен дался мне легко.

— Легко! — Ростовцева рассмеялась. — Это прелестный ответ. Обычно мужчины хвастаются подвигами, а вы явно не стремитесь красоваться перед дамами… Алла, где ты его нашла?

Алла лишь улыбнулась и сделала глоток игристого.

Вопросы посыпались на меня, как горох из порванного мешка. О конкурсе, о яйце с драконом, о мастерской, о семье.

Графиню Ростовцеву интересовало, можно ли заказать браслет. Княжну Дулову — как работают стихийные контуры в ювелирных изделиях. Ротмистра Голицына — художественная составляющая работ Фаберже, и не слышал ли я о выставке современного прикладного искусства.

Я отвечал — легко, с юмором, дозируя информацию. Не слишком много — чтобы не выглядеть хвастуном. Не слишком мало — чтобы не казаться скрытным. Золотая середина, которую прошлый опыт придворного общения позволял нащупать безошибочно.

Фамилия Фаберже работала. Конкурс, орден, грядущее дворянство, восьмой ранг в двадцать три — всё это складывалось в образ, который притягивал людей. Не потому, что я был особенным — потому что история была особенной. Купеческая семья, поднявшаяся до дворянства мастерством и упорством. Это восхищало одних и раздражало других — но никого не оставляло равнодушным.

Алла стояла рядом — близко, но не слишком. Она не вмешивалась в разговор, не перетягивала внимание на себя, не демонстрировала близости. Просто была рядом. И этого было достаточно.

Постепенно круг общения расширился. Графиня Ростовцева представила меня своему дяде — сенатору Ростовцеву, пожилому мужчине с пышными бакенбардами. Сенатор оказался коллекционером антикварных часов и, узнав, что я — Фаберже, немедленно начал расспрашивать о возможности заказать каминные часы с артефактными элементами.

Через него я познакомился с советником Куприяновым из Министерства финансов — сухим, педантичным чиновником, который интересовался артефактными системами безопасности. Затем — с князем Волконским, хозяином вечера, который выразил желание заказать несколько ювелирных изделий для коллекции.

Через час я обнаружил, что внутренний карман моего пиджака был набит визитками, как кошелёк купеческого сынка — купюрами. И что устал от разговоров больше, чем от экзамена.

Я отошёл к боковому входу — передохнуть, выпить чистой воды и побыть минуту в тишине. Вечерний свет ложился на стены двора, на мраморную статую фонтана, на лица гостей. Оркестр заиграл Моцарта. Шампанское искрилось в бокалах. А цветы на клумбах пахли так дивно, что хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться моментом.

Алла подошла — тихо, как подходят люди, которые чувствуют, когда ты хочешь побыть один, но всё равно подходят, потому что знают, что их не прогонят.

— Устали? — спросила она.

— Немного. Вчерашний экзамен даёт о себе знать.

Самойлова улыбнулась.

— Вы прекрасно держитесь. Оля Ростовцева в восторге. Дулова, кажется, влюбилась. Впрочем, она у нас натура увлекающаяся, хотя все её увлечения остаются исключительно платоническими… А дядюшка Оли уже, наверное, поручил своему секретарю прошерстить все каталоги часов Фаберже…

— С часами будет непросто. Он хочет каминные часы с особой подсветкой, чтобы каждый час сопровождался световым представлением. В последний раз моя семья делала что-то подобное полвека назад.

— Кошмар, — Алла тихо рассмеялась. — Но уверена, вы справитесь.

Я посмотрел на неё. Вечерний свет делал её лицо мягче, теплее. Изумрудное платье оттеняло глаза, а небольшой кулон на шее мерцал в такт дыханию.

— Алла Михайловна, — произнёс я. — Благодарю за этот вечер. Для нашей семьи и для меня лично каждое такое знакомство бесценно.

— Знакомства — это хорошо, — она чуть наклонила голову. — Но я пригласила вас не только ради знакомств.

Она не договорила, да это и не требовалось. Мы стояли рядом — близко, ближе, чем позволял этикет, но недостаточно близко, чтобы это заметил кто-либо, кроме нас.

— Скоро, — сказал я тихо. — Скоро всё изменится. Двадцать пятого — церемония дворянства. Двадцать восьмого — приём. После этого…

— После этого, — повторила она. И улыбнулась.

Мы просто молча стояли, и это мгновение было совершенным, волшебным.

А потом всё резко закончилось.

Он появился со стороны главного корпуса, и гости с почтением расступались, давая ему дорогу.

Я увидел его и сразу узнал.

Среднего роста, худощавый, немного загорелый и заметно похудевший — скулы обострились, лицо стало казаться ещё жёстче. Он обвёл двор взглядом — быстро, цепко, как человек, который привык сканировать помещение на предмет угроз и знакомых лиц.

Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул в знак приветствия. Алла рядом со мной смертельно побледнела.

Эдуард фон Майдель вернулся из Поднебесной.