Глава 18

Прошло уже минут двадцать, а отец с графом Ушаковым всё никак не возвращались из сигарной.

Я стоял у колонны с тем же бокалом игристого, к которому за весь вечер едва притронулся, и старался выглядеть как слегка скучающий молодой человек. Получалось, кажется, неплохо. По крайней мере, никто из проходящих мимо не задерживал на мне взгляд дольше секунды.

Внутри же у меня всё было совсем не так спокойно.

Двадцать минут — это много для простого разговора. Светская любезность укладывается в три-четыре минуты: поздоровались, обменялись пустыми фразами о погоде и приёме, разошлись. Двадцать минут в сигарной — это уже что-то серьёзное, да и граф Ушаков был не из тех, кто тратит время на болтовню ни о чём.

Я перебрал в голове все варианты, и все они сводились к одному — Денис и Лена. О чём ещё мог говорить старший Ушаков с моим отцом? Не о ювелирном деле же. И не о покупке акций аграрных компаний.

Вот только о чём именно он хотел поговорить, оставалось загадкой. И эта неизвестность ужасно меня раздражала.

Вальс тем временем закончился. Денис подвёл Лену обратно, поклонился и поцеловал ей руку.

— Благодарю за танец, Елена Васильевна. Это была честь для меня.

— Это вам спасибо, Денис, — улыбнулась Лена. Щёки у неё всё ещё горели румянцем.

И почти сразу же из толпы вынырнула княжна Софья Сапега — в платье цвета морской волны, с полуоткрытым веером в руке.

— Леночка! — пропела она. — Наконец-то я вас поймала! Прошу, идите со мной, я совершенно точно должна рассказать вам о новой модистке с Караванной…

Лена засмеялась, и девушки отошли к высокому окну в дальнем конце зала, где уже собралась стайка молодых дам. Удачно. Чем дальше Лена будет от моей мрачной физиономии, тем лучше.

Денис, оставшись со мной наедине, тут же повернулся.

— Саша, что-то случилось?

Я не стал юлить. Денис — не тот человек, которого нужно беречь от правды.

— Наши отцы сейчас разговаривают, — тихо сказал я. — В сигарной. По инициативе твоего отца.

Денис побледнел прямо на глазах — кровь отлила от слегка загорелого лица.

— Когда?

— Минут двадцать назад. Денис, — я понизил голос. — Вы с отцом разговаривали после той вашей ссоры с ружьём?

Он покачал головой.

— Нет. Только сегодня здесь, во дворце, перебросились парой дежурных фраз. И то лишь потому, что рядом стояла мать. Он не изменил решения и не смягчился, если ты об этом.

— Значит, хороших новостей ждать неоткуда, — заключил я.

Денис стиснул зубы. Я видел, как у него заходили желваки — точь-в-точь как у его отца, когда тот злился.

— Я пойду туда, — сказал он.

— Не пойдёшь.

— Саша…

— Денис, — я положил руку ему на локоть. — Подумай головой. Если ты сейчас влетишь в сигарную, твой отец воспримет это как неуместное давление. Ты сделаешь только хуже. И себе, и Лене.

Денис тяжело дышал, эмоции переполняли товарища. Но он был умным человеком — не зря же дослужился до директора Департамента в свои годы. Через несколько секунд он взял себя в руки и коротко кивнул.

— Ты прав. Чёрт, Саша, почему ты всегда прав?

— Я пригляжу за ситуацией, — сказал я. — Обещаю.

Оркестр взял короткую паузу, но вскоре заиграл новый танец, на этот раз мазурку. А Денис помрачнел ещё сильнее.

— В чём дело? — спросил я.

— Эта мазурка, — процедил он. — Я ангажировал на него графиню Ростовцеву, дочь министра торговли. Ещё до всего этого…

Я понял проблему. Отказаться от обещанного танца с дочерью министра — это не просто невежливость. Это публичное оскорбление влиятельной семьи. Подобное запомнят и непременно припомнят в будущем. А Денису, чья карьера и так была под угрозой из-за отца, ссориться с влиятельными семьями было совсем ни к чему.

— Иди, — сказал я. — Танцуй, держи лицо, весели барышню. Улыбайся так, будто у тебя в жизни всё прекрасно.

— А наши отцы?

— Если что-то пойдёт не так, я тебя найду. Иди уже, не обижай девушку!

Денис с благодарностью взглянул на меня и направился к молодой графине Ростовцевой, которая ждала его у противоположной колонны. Я видел, как он на ходу натянул дежурную светскую улыбку.

Я проводил его взглядом, потом обернулся к окну, где Лена увлечённо болтала с Софьей Сапегой. За сестру можно было не беспокоиться — княжна увлекла её беседой. В водовороте сплетен о модистках, шляпках и громких приёмах летнего сезона Лена застрянет надолго.

Значит, можно идти.

Я поставил недопитый бокал на поднос проходящего лакея и неторопливо двинулся в сторону боковой галереи, куда двадцать минут назад ушли отец и граф.

Анфилада тянулась через несколько залов.

Первый был предусмотрен зал для отдыха: мягкие диваны, пальмы в больших фарфоровых кадках, приглушённый свет. Там сидели дамы, утомлённые танцами, обмахивались веерами, негромко переговаривались и пили прохладительные напитки. Пожилая дама в лиловом дремала в кресле, прикрыв лицо веером.

Дальше был игорный зал, и там царила совсем другая атмосфера. Зелёное сукно столов, негромкий стук фишек, шелест карт, сосредоточенные лица… Сановники и офицеры играли в вист и баккару, не обращая внимания на музыку, доносившуюся из бального зала. За одним из столов сидел генерал и хмуро смотрел в карты. За другим проигрывал молодой князь — это было видно по тому, как нервно он постукивал перстнем по краю стола. Лакеи бесшумно скользили между столами с подносами.

Я прошёл дальше, не задерживаясь, и, наконец, оказался в сигарной комнате.

Обстановка была расслабляющей. Тяжёлые кожаные кресла, низкие столики, под потолком причудливо клубился синеватый дым. Пахло дорогим табаком и хорошим коньяком. На стенах висели гравюры с охотничьими сценами, в витрине у дальней стены была выставлена коллекция курительных трубок.

Я огляделся и сразу приметил тех, кого искал.

Отец и граф Ушаков расположились в углу, у самого окна. Друг напротив друга, в низких креслах, разделённые столиком, на котором стояли лишь два бокала с янтарной жидкостью. Они говорили негромко, наклонившись друг к другу. Лиц я отсюда толком не видел, но по позам было понятно: разговор шёл напряжённо. Отец сидел прямо, сдержанно. Граф скупо жестикулировал.

Подойти сейчас было бы грубостью. Меня на этот разговор не приглашали, так что пока я просто остановился у витрины с трубками и сделал вид, что разглядываю коллекцию. Оставалось ждать и осторожно наблюдать.

— Любуетесь трубками, Александр Васильевич?

Голос раздался совсем рядом, и я едва не вздрогнул.

Обернувшись, я увидел знакомое лицо. Дмитрий Сергеевич Крылов собственной персоной. Только не в сереньком невзрачном костюме особиста, а в безупречно сидящем фраке, со стаканом виски в одной руке и сигарой в другой. Его очки в тонкой металлической оправе поблёскивали в приглушённом свете ламп.

— Дмитрий Сергеевич, — я искренне удивился. — Добрый вечер. Не ожидал сегодня вас здесь увидеть.

— И тем не менее. — Он пожал мне руку. — Хороший вечер, не правда ли? Государь и государыня умеют устраивать торжественные мероприятия.

— Не то слово. Я, признаться, впервые присутствую на приёме такого масштаба.

— Заметно, — улыбнулся Крылов. — Вы держитесь хорошо, но взгляд у вас блуждает и цепляется за детали.

— Профессиональное, — отозвался я. — Ювелир должен быть внимательным к мелочам. Ваше ведомство, как я погляжу, тоже на посту.

Крылов посмотрел на меня поверх очков и ответил совершенно серьёзно:

— Именно на таких мероприятиях и стоит держать ухо востро, Александр Васильевич.

— Звучит почти зловеще.

— Работа такая. — Он отпил виски. — Но не пугайтесь, сегодня я такой же гость, как и вы. Просто стою, пью хороший виски. А наблюдение за людьми — старая привычка, от которой уже не избавиться.

Я вежливо кивнул, но про себя усомнился. Такие, как Крылов, не бывают «просто гостями». Бдительность у людей его профессии не засыпает никогда — она просто меняет вид, маскируется под праздную светскость. Я не сомневался, что за время нашего короткого разговора Крылов успел запомнить всех собравшихся, отметить, кто проигрался в карты и сколько человек вышло из зала за последние десять минут.

И, словно подтверждая мои мысли, Крылов неспешно обвёл сигарную комнату взглядом, словно осматривался. Его взгляд остановился на углу у окна, аккурат на отце и графе Ушакове.

Крылов улыбнулся — на этот раз тепло, искренне.

— А вот и мой старый товарищ, — произнёс он. — Граф Ушаков. Видите, у окна? Мы с ним вместе учились в кадетском корпусе. Потом пару лет служили в одном гвардейском полку. После пути разошлись — он остался в армии, дослужился до генерала, а я ушёл в… своё нынешнее ведомство.

Я постарался не выдать, насколько эта новость меня поразила. Крылов и Ушаков-старший — старые товарищи?

Впрочем, если подумать, ничего невероятного. В Особую канцелярию люди приходили из самых разных сфер. А боевые гвардейские офицеры с хорошей дисциплиной и связями — отличные кандидаты для подобного ведомства.

Но какое всё-таки интересное совпадение…

— Давайте, Александр Васильевич, — продолжил Крылов, — поприветствуем его сиятельство. Заодно и я с ним повидаюсь, а то нам обоим вечно некогда. Вы ведь, кажется, тоже знакомы?

— Он отец моего хорошего друга, — сказал я.

— Вот как! — Крылов приподнял брови в наигранном удивлении. Разумеется, он прекрасно знал о моём круге общения. — Тем более!

Крылов пошёл первым, лавируя между креслами. Я двинулся следом, на полшага позади.

Когда мы приблизились, граф Ушаков обернулся с явным раздражением. Но, увидев Крылова, его лицо мгновенно переменилось. Складка на лбу разгладилась, в глазах вспыхнуло узнавание, и суровое генеральское лицо осветилось искренней, почти мальчишеской радостью.

— Дим… — Он поднялся из кресла. — Дмитрий Сергеевич, чёрт тебя возьми! Ты ли это?

— Он самый, — рассмеялся Крылов.

Они крепко обнялись, похлопывая друг друга по плечам и спине. Кажется, я и правда стал свидетелем встречи старых товарищей, которые не виделись бог знает сколько.

Граф отстранился, держа Крылова за плечи и разглядывая его.

— Совсем не меняешься. Всё та же лисья улыбочка.

— А ты раздобрел, Андрей, — беззлобно поддел Крылов. — Генеральский чин явно идёт тебе на пользу.

— Ну тебя к чёрту, — отмахнулся Ушаков.

Я переглянулся с отцом. Василий смотрел на эту сцену с осторожным интересом — и, кажется, с тем же облегчением, что испытывал я. Крылов, сам того не подозревая — или, может, прекрасно понимая, — только что разрядил обстановку и отсрочил тяжёлый разговор.

Граф, наконец, отпустил Крылова, перевёл взгляд на меня и слегка нахмурился.

— А вы, Александр Васильевич, пришли вместе с Дмитрием Сергеевичем? — Он перевёл взгляд с меня на Крылова. — Вы знакомы?

— Знакомы, и весьма неплохо, — улыбнулся Крылов, опускаясь в свободное кресло. Он жестом пригласил меня сесть, и я устроился рядом. — Александр Васильевич — мой знакомый. И, более того, человек, чрезвычайно ценный для моего ведомства.

Граф Ушаков удивлённо приподнял бровь. Он явно не ожидал услышать подобное о молодом ювелире.

— Вот как, — медленно произнёс он. — Ценный для вашего ведомства? Чем же?

Крылов отпил виски, неторопливо затянулся сигарой и, выпустив тонкую струйку дыма, заговорил.

— Видишь ли, Андрей, я не могу посвящать тебя в детали — сам понимаешь, служба. Но кое-что рассказать могу, тем более что история, по большому счёту, к чести этих господ.

Он кивнул в сторону нас с отцом.

— Незадолго до визита императора Поднебесной в Алмазной комнате Зимнего дворца была обнаружена подмена. Одна из величайших реликвий императорской коллекции — я не назову её, но поверь, вещь знают во всём мире — оказалась заменена на копию. Подделку сделали мастерски. Настолько виртуозно, что её не заметили хранители музея.

Граф слушал, нахмурившись.

— И знаешь, кто заметил и забил тревогу? — Крылов сделал паузу и указал сигарой на меня. — Вот этот молодой человек. Александр Васильевич. Грандмастер в двадцать три года, между прочим.

Я скромно промолчал. Слова Крылова были приятны вдвойне — потому что были правдой.

— И что важнее всего, Андрей, — продолжал Крылов, и голос его стал серьёзнее, — Александр Васильевич не стал ни шуметь, ни искать выгоды. Он немедленно сообщил куда следует. Тихо, без огласки, понимая, чем грозит подобный скандал накануне государственного визита. Благодаря ему и его отцу мы успели раскрутить дело и вернуть реликвию на место до того, как разразилась катастрофа. Представь себе, что было бы, обнаружься подделка при императоре Поднебесной. Международный позор. А так — всё тихо, чисто, реликвия на выставке, гость доволен.

Граф Ушаков молчал, но я видел — что-то в нём менялось.

Он смотрел на отца, потом на меня — и взгляд его уже не был тем оценивающим, чуть пренебрежительным. Теперь в нём появилось другое. Уважение.

— Вот, значит, как, — медленно произнёс граф. — Я не знал этой истории.

— И не должен был, — мягко сказал Крылов. — Но раз уж зашёл разговор… Господа Фаберже показал себя не только превосходными мастерами, но и людьми, готовыми послужить Отечеству бескорыстно, не требуя ни наград, ни огласки. А таких, ты знаешь не хуже меня, в наше время днём с огнём не сыщешь.

— Знаю, — мрачно отозвался граф. — Слишком хорошо знаю.

Он повернулся к отцу и заговорил уже совсем другим тоном.

— Василий Фридрихович, признаюсь, вы открылись мне с неожиданной стороны.

— Каждый служит Отечеству, как умеет, ваше сиятельство, — спокойно ответил отец.

Граф медленно кивнул, обдумывая что-то своё. Я переглянулся с отцом и едва заметно кивнул в сторону выхода. Пора было оставить старых товарищей наедине.

Отец понял меня без слов. Он поставил почти нетронутый бокал на столик и поднялся.

— Господа, прошу простить, — сказал Василий, прикладывая два пальца к виску. — От табачного дыма у меня, к сожалению, разболелась голова. Пойду немного проветрюсь.

— Конечно, конечно, — кивнул особист. — Был рад знакомству, Василий Фридрихович. По-настоящему рад.

— Взаимно.

— Дмитрий, ты-то никуда не уходишь? — Старший Ушаков повернулся к Крылову.

— От тебя? Куда я денусь, — усмехнулся Крылов. — Посидим, вспомним молодость. Александр Васильевич, был рад повидаться. Берегите себя.

— И вам всего доброго, Дмитрий Сергеевич.

Мы с отцом раскланялись и вышли из сигарной. И, что я отметил с удовлетворением, граф Ушаков попрощался с отцом заметно теплее, чем встречал его двадцать минут назад.

Мы прошли через игорный зал, потом через зал для отдыха, но свернули в галерею и остановились у окна. Когда вокруг не осталось лишних ушей, я тихо спросил:

— О чём вы говорили, отец?

Василий помрачнел.

— Граф знает о намерениях Дениса, — негромко сказал он. — Знает, что тот хочет жениться на Лене. И он против этого брака.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Пока — по-хорошему, — продолжил Василий. — Он просил меня повлиять на ситуацию с нашей стороны. Убедить Лену не поощрять Дениса. Сделать так, чтобы Денис сам отказался от своих намерений. Говорил вежливо, но твёрдо. И, Саша… в его словах сквозила угроза. Не прямая, но ощутимая. Он не хочет, чтобы из-за «юношеского увлечения» пострадали обе семьи. Что у молодых людей вся жизнь впереди, и не стоит портить её необдуманным шагом. И что он рассчитывает на моё благоразумие как отца и главы семьи.

Я медленно кивнул. Перевёл фразы графа на нормальный язык: «Раз мой сын такой остолоп, то отступитесь вы, или я найду способ сделать вам больно».

Отец был мрачен, и я понимал, почему. Он не хотел разлучать влюблённых — видел, как счастлива Лена, видел, что Денис — порядочный человек. Но он боялся и за дочь, и за Дениса, боялся войны с человеком, чьи связи тянулись до высших кабинетов.

Я прокрутил в голове последние пятнадцать минут. Объятия старых товарищей, рассказ Крылова, перемену во взгляде графа.

— Папа, — сказал я. — Давай не будем спешить с выводами. Граф Ушаков — человек принципиальный. Жёсткий, упрямый, старой закалки. Но принципиальность — это палка о двух концах. Человек чести признаёт только одно мерило в других людях — честь. Дай ему время ещё раз всё обдумать.

Василий невесело усмехнулся.

— Думаешь, он пересмотрит своё мнение?

— Думаю, по крайней мере, задумается. Принципиального человека невозможно переубедить аргументами о выгоде, но можно заставить себя уважать. А уважение порой делает то, чего не сделают никакие деньги и связи.

— Дай-то бог, Саша. Дай-то бог.

Мы вышли в аванзал, чтобы перевести дух. Из Николаевского зала доносилась музыка — мазурка как раз заканчивалась, и я подумал, что Денис наверняка уже вёл графиню Ростовцеву обратно к её семье.

Нужно бы его найти и успокоить. Сказать, что всё не так плохо, как могло бы быть.

Я смотрел в высокое окно, за которым лежала Дворцовая площадь, и думал о нашем фамильном свойстве.

Фаберже никогда не действовали напролом. Мы артефакторы, а не воины. Мы их не таранили стены, не брали штурмом. Мы прорастали сквозь них, продолжали делать дело и добивались своего, как одуванчик упрямо прорастал сквозь трещину в асфальте. И сегодня в этой генеральской стене Ушакова, кажется, наметилась тонкая трещинка.

А трещины Фаберже использовать умели.