Глава 19

Вторая мазурка в бальном зале уже подходила к концу.

Первым делом я нашёл взглядом Лену. Сестра танцевала с молодым офицером-кавалергардом — высоким красавцем с безупречной выправкой и полным отсутствием интеллекта во взгляде. Лена, однако же, смеялась, щёки у неё горели, и выглядела она совершенно довольной.

Вот и хорошо. Пусть сестрица развлекается. Чем меньше она сейчас думает о том, что происходит за стенами бального зала, тем мне спокойнее.

Я отыскал глазами Дениса.

Он как раз отводил графиню Ростовцеву к её семье — кланялся, говорил какие-то положенные любезности, целовал руку. Дочь министра торговли благосклонно кивала, явно довольная танцем. Правда, сам Денис выглядел так, словно отплясал не мазурку, а отбыл каторжный срок. Едва освободившись, он почти бегом направился ко мне через зал, лавируя между гостями.

— Ну? — выдохнул он, подойдя вплотную и понизив голос. — Что было? Я чуть с ума не сошёл, пока плясал с этой Ростовцевой.

Я отвёл его к колонне, подальше от чужих ушей.

— Успокойся, ваше сиятельство, — тихо сказал я. — Ничего страшного пока не произошло.

— Пока?

И я пересказал ему, как пришёл в сигарную и застал отцов за разговором, как неожиданно рядом возник Крылов из Особой канцелярии. И, как выяснилось, что Крылов и его сиятельство граф Ушаков — старые товарищи, которые вместе учились в кадетском корпусе, пару лет служили в одном гвардейском полку.

— Подожди, — Денис нахмурился. — Крылов — друг моего отца?

— С юности. Они обнимались, как родные братья.

— Интересно, — протянул друг. — Он заходил к нам несколько раз, но я был уверен, что все визиты связаны с делами служебными… Забавно.

Немного зная старшего Ушакова, я вполне допускал, что из-за природной скрытности граф мог не афишировать истинные дружеские связи. Тем более что служба Крылова была, мягко говоря, своеобразной. Многие из подданных государя шарахались при упоминании Особой канцелярии как чёрт от ладана.

— И что Крылов? — с надеждой спросил Денис.

— А Крылов, — я чуть улыбнулся, — рассказал твоему отцу историю с «Большим букетом». В общих чертах, без деталей, но с правильными акцентами. Что подмену реликвии накануне визита заметил именно я. Что мы с отцом не стали шуметь и искать выгоды, а сразу сообщили куда следует, и благодаря этому удалось избежать международного скандала. Словом, отметил наши заслуги.

Денис замер.

— И как отец это воспринял?

— Судя по всему, чуть больше зауважал. По крайней мере, задумался. А в нынешней ситуации это уже немало.

Денис тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— И что мне теперь делать?

— Ничего, — сказал я твёрдо. — Вот совсем ни-че-го. Не приходи к отцу с разговорами, не дави, не выясняй отношений. Дай ему время переварить. Принципиальный человек терпеть не может, когда на него наседают, — он тут же упрётся из чистого упрямства. А вот если оставить его наедине с новой мыслью, он сам её обдумает и, может быть, придёт к нужному выводу.

— Это пытка, — мрачно сказал Денис.

— Это тактика. — Я похлопал его по плечу. — И ещё. Как только у нас спадёт горячка с императорским заказом, вернёмся к кулону и бумагам на вывоз. Кольцо для Лены мы сделаем в любом случае, что бы ни решил твой отец. Я тебе обещал — значит, сделаю.

Денис чуть расслабился. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на спокойствие.

— Спасибо, Саша.

— Сочтёмся. Иди, выпей чего-нибудь покрепче лимонада. И верни физиономии нормальное выражение, а то на тебя уже оглядываются.

Денис кивнул, расправил плечи и попытался придать лицу выражение беспечной светской скуки. Получилось так себе, но хоть кровь к щекам прилила.

— Саша, — сказал он, помедлив. — Я ведь даже не из-за наследства за неё держусь. Деньги — дело наживное. Я карьеру сам сделал, и дальше сделаю. Просто… я без неё не вижу смысла. Ни в чём. Понимаешь?

— Понимаю, — отозвался я.

Я ведь и правда понимал. Лену было за что любить — я знал это лучше всех на свете, потому что наблюдал за ней каждый день. Как она тянула на себе весь учёт фирмы, как играла Баха по вечерам, как тайком зачитывалась любовными романами, которые стыдливо прятала от матери… Денис разглядел в ней всё это — и полюбил не удачную партию, не выгодный союз, а живую женщину.

— Иди, — повторил я мягче. — И не нервничай. Всё решится.

Денис ушёл к буфетной стойке, а я остался у колонны, обвёл взглядом зал… И встретился глазами с Аллой Самойловой.

Она по-прежнему стояла у дальней колонны, рядом с матерью. Увидев, что я смотрю на неё, она чуть улыбнулась — и тут же опустила взгляд, как предписывали приличия.

Я принял решение мгновенно.

Сегодня — можно. Сегодня я не простой ювелир, заглядывающийся на графскую дочь. Сегодня я — Грандмастер восьмого ранга, дворянин, сын кавалера ордена Святой Анны, человек, чьё имя нынче произносят при дворе.

Я одёрнул фрак и направился к ним.

Графиня Самойлова заметила моё приближение издалека — и я увидел, как она чуть поджала губы. Статная дама лет сорока пяти, с прямой спиной и холодными глазами, она всё ещё смотрела на меня свысока. Рядом стоял граф Самойлов — подтянутый и добродушный с виду мужчина, который, в отличие от супруги, разглядывал меня скорее с любопытством.

Я остановился на положенном расстоянии и поклонился — безупречно, ровно так, насколько диктовал этикет.

— Ваше сиятельство. — Я выпрямился. — Прошу простить мою дерзость и оказать мне честь. Позволите ли вы мне пригласить Аллу Михайловну на ближайший вальс?

Повисла короткая пауза.

Я видел, как графиня едва заметно напряглась. Ей всё ещё до смерти хотелось отказать — это читалось в каждой чёрточке её лица. Но отказать Грандмастеру-дворянину прилюдно, на глазах у всего зала, в присутствии обоих императоров — не комильфо. Об этом тут же зашептались бы по всем углам, и недоумённые взгляды обратились бы не на меня, а на неё. Этикет сковывал графиню по рукам и ногам, и она это прекрасно понимала.

Но ответить ей не дал супруг.

— Отчего же нет, — благодушно произнёс граф. — Алла, дитя моё, потанцуй с Александром Васильевичем.

Графиня бросила на мужа быстрый взгляд, но смолчала. Алла поднялась, едва скрывая радость, и подала мне руку в длинной перчатке.

— С удовольствием, — тихо сказала она.

Я увёл её на паркет. Оркестр заиграл вальс.

Я положил руку Алле на талию, она — мне на плечо, и мы закружились. Тело помнило движения, и вести Аллу было легко: она была девушкой лёгкой, гибкой, с прекрасным чувством ритма.

— Давно не виделись, — сказала она вполголоса, глядя на меня снизу вверх.

— Непозволительно давно, — согласился я.

Последние недели мы почти не общались — только переписка, изредка короткие звонки, да я порой заглядывал в её блог в сети, чтобы хоть так знать, чем она живёт. Не то чтобы я гордился этой привычкой, но что было, то было.

— Как ты живёшь? — спросил я. — Рассказывай. Только честно, без светских формул.

Алла чуть улыбнулась.

— Скучно, Саша. Занятия — французский, музыка, рисование. Выезды с матушкой по визитам. Благотворительный комитет при Смольном, куда меня записали для приличия. Балы вроде этого… — Она вздохнула. — Золотая клетка. Красивая, удобная, но клетка.

— А что Майдель? — осторожно спросил я.

— С бароном всё кончено, ты же знаешь. — Она чуть нахмурилась. — Шувалова добилась своего, Эд теперь ухаживает за Настенькой. И слава богу. Я бы зачахла за этим человеком, а эти двое, кажется, вполне увлечены друг другом…

— Это я помню. Я о другом — не сватают ли тебе кого нового?

— Пока нет. — Она помолчала. — Матушка приглядывается, конечно. Но отец сказал, что торопиться не будет. После Майделя он стал осторожнее.

Мы сделали круг по залу. Мимо проплывали другие пары — шёлк, бриллианты, мундиры, эполеты. Где-то у оркестровой ложи кружилась великая княжна Татьяна, ещё дальше — Лена с другим кавалергардом. На мгновение я поймал взгляд сестры, она мне подмигнула. Я едва заметно кивнул в ответ и снова повернулся к Алле.

— А ты изменилась, — сказал я, разглядывая её. — Словно повзрослела.

— Это плохо?

— Это тебе очень идёт.

Раньше в Алле было больше девичьего — порывистости, румянца, нетерпения. Теперь появилось больше сдержанности и спокойствия.

— Я скучаю по тебе, — вдруг сказала Алла, понизив голос почти до шёпота. — По-настоящему. Не по переписке, не по звонкам. По тебе.

Я посмотрел ей в глаза, и в них не было кокетства — только усталость и надежда.

— И я, — сказал я тихо.

— Но знаешь… — Она чуть оживилась. — Есть и хорошие новости. Родители стали говорить о вашей семье иначе. Чуть мягче. После того как разнеслось, что сам китайский император восхитился работами Фаберже и даже отблагодарил вас подарком, матушка перестала так громко фыркать при упоминании вашего имени. А отец вчера за ужином упоминал вас в хорошем свете… Так что надежда есть.

Я едва заметно усмехнулся. Что ж, климат потихоньку менялся — именно на это я и рассчитывал. Главное — не делать ничего резко. Старая аристократия меняет мнение медленно.

— Алла, — сказал я. — Я попрошу тебя об одном — подожди немного. Если всё пойдёт так, как я задумал, то через несколько недель многое изменится. Пока не могу рассказать подробностей, но я работаю над тем, чтобы у нас с тобой появилась возможность быть вместе официально.

Она внимательно взглянула на меня и, кажется, поверила — в её взгляде мелькнула надежда.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я умею ждать, Саша. Этому таких, как я, учат лучше всего.

Вальс подходил к концу. Я сделал последний оборот, поклонился и поднёс её руку к губам под бдительным взглядом графини, наблюдавшей за нами издалека.

— Благодарю за танец, Алла Александровна.

— Это вам спасибо, Александр Васильевич, — ответила она громко, как положено. И добавила одними губами, чуть слышно: — Не заставляй меня ждать слишком долго.

Я проводил её к семье, ещё раз поклонился графу и графине и отошёл. Спиной я чувствовал два взгляда: тёплый — Аллы и ледяной — её матери.

Ничего, лёд тоже тает. И вполне вероятно, что скоро мне удастся его растопить.

* * *

Утро после бала наступило слишком быстро и слишком жестоко.

Вся семья отсыпалась урывками — домой мы вернулись под утро, и я, кажется, проспал часа три. Но валяться в постели было некогда. Я встал, выпил залпом кофе, который Марья Ивановна оставила в термосе, и спустился в мастерскую.

Контраст был почти комичным. Вчера — паркет Зимнего, хрусталь люстр, шёлк платьев, шампанское и аромат живых цветов. Сегодня — приглушённый свет, запах нагретого металла и флюса, мелкая сиреневая пыль чароита, осевшая на всех поверхностях, и крепкий чёрный кофе в щербатых кружках.

И мне, честно говоря, второе нравилось куда больше.

Егоров уже работал. Он сидел у станка, склонившись над зажатым в тисках куском чароита, и вёл по нему тонкий алмазный диск. Шла вода для охлаждения, диск пел высоким ровным звуком, из-под него тянулась струйка сиреневатой взвеси. Егоров резал одну из ключевых секций — медленно, не отрывая глаз от линии разметки.

— Доброе утро, — сказал я.

— А, Александр Васильевич, — он даже не поднял головы. — Уже на ногах? Думал, после бала-то отоспитесь.

— Некогда отсыпаться. Как дела?

— Идут. — Он остановил диск, снял секцию из тисков, протёр её влажной тряпкой и поднёс к лампе. — Вот, гляньте.

Я взял секцию. Три на три сантиметра, тонкая, отшлифованная с одной стороны. И под лампой чароит ожил: глубокий сиреневый цвет с фиолетовыми разводами, а по нему — золотистые прожилки с тем самым шелковистым переливом, который у этого камня бывает и больше нет ни у одного минерала на свете. Я качнул секцию под лучом — и блеск потёк по всей поверхности камня.

— Красота, — сказал я.

— То-то и оно, — довольно буркнул Егоров. — Камень — зверь. Капризный, норовит расколоться, пыль ядовитая — без маски не сядешь. Зато гляньте, какой выходит. Первая секция чистая, без сколов. Петров с Керном вон тоже режут, я им черновую отдал.

— Сколько сможем вырезать в день?

— Если по уму действовать, пять-шесть секций. Если торопиться, как сейчас, — семь, может, восемь. — Он положил секцию на бархат рядом с разметочной схемой. — Но больше восьми никак нельзя. Рука тоже устаёт и начинает пороть брак.

— Значит, шесть — предел, — кивнул я. — Качество важнее скорости. Даже сейчас.

В дальнем углу двое учеников Егорова сосредоточенно пилили заготовки. У стены орудовал Воронин — варил серебро для каркаса, пот тёк по виску, рубашка прилипла к спине. Печь дышала жаром.

В углу за компьютерным столом сидела Лидия Павловна. Она тоже спала совсем немного, но уже выгружала финальный трёхмерный макет на фрезерный станок — пошла черновая обработка серебряного каркаса. На экране медленно крутилась модель нашего яйца.

— Сашенька, — она обернулась. — Каркас пошёл в работу. К вечеру будет черновая отливка.

— Отлично, мама.

И тут ко мне подошёл Холмский — взъерошенный, тоже явно не спавший всю ночь, но с лихорадочно горящими глазами.

— Александр Васильевич! Смотрите.

Он разжал ладонь. На ней лежали две половинки маленького механизма магнитной защёлки. Холмский соединил их и потянул —и половинки мягко разошлись. Потом свёл — и они сомкнулись плавно, даже без щелчка. Идеально.

— Работает! — сказал он с гордостью. — И стопорящее кольцо тоже готово. Яйцо не раскроется, даже если уронить.

— Ты уж не роняй, пожалуйста, — предостерёг я. — Чароит — камень довольно хрупкий. Но ты молодец, Николай. Отличная работа!

Холмский просиял, обрадованный маленькой победой. Но именно из таких маленьких побед и складывались большие.

А около полудня в мастерскую заглянула Лена.

В отличие от меня, она выглядела свежо: словно даже выспалась, привела себя в порядок, оделась по-деловому — серый костюм, волосы убраны. В руках она держала кружку кофе и планшет.

— Доброе утро, трудоголики, — сказала она. — Дополнительный флюс и алмазные диски будут сегодня к двум часам.

— Спасибо, Лена. Ты незаменима.

Она кивнула, отпила кофе — и вдруг прищурилась, глядя на меня поверх кружки.

Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда чуяла неладное. У сестры был такой же нюх на чужие тайны, как у Дяди Кости — на ценный антиквариат.

— Саша, — сказала она. — А скажи-ка мне вот что…

— Да, сестрица?

— Что это у вас там за шушуканья с Денисом?

Я постарался сохранить непроницаемое лицо.

— В каком смысле?

— В прямом! Вчера на балу он был сам не свой. То мрачнее тучи, то дёрганый, бегал куда-то постоянно… Да и ты весь вечер тоже то и дело исчезал. — Она поставила кружку. — Вы оба явно что-то скрываете, и я хочу знать, в чём дело.

Чёрт. Почувствовала. Ну разумеется, почувствовала. Я постарался придать голосу самый нейтральный тон:

— Это всё дела Департамента. У Дениса там нервотрёпка с проверками, он переживает. Я ему помогаю советами по нашей части — артефактный учёт, экспертизы, реестр.

Лена смотрела на меня ещё несколько секунд, и по её лицу было понятно — сестра не поверила ни единому моему слову. Слишком уж она была умна, чтобы купиться на такую вялую отговорку.

Но фактов у неё не было. А давить без фактов Лена не любила.

— Угу, — протянула она наконец. — Дела Департамента. Ну да, конечно.

— Именно.

— Саша. — Она прищурилась ещё сильнее. — Если выяснится, что ты от меня что-то скрываешь, я тебе это припомню. И буду долго припоминать…

— Учту, — кивнул я с самым честным видом.

Лена ещё раз окинула меня подозрительным взглядом, забрала кружку и вышла.

Я выдохнул.

Господи, как же тяжело хранить сразу столько тайн…