Глава 4

В кои-то веки мне удалось начать утро с кофе. Правда, Марья Ивановна опять заболталась с молочником, и ветчина на сковородке подгорела. Но ничего, яичница с хрустящим мясом мне даже больше понравилась.

Отец уже работал в мастерской, Лена общалась с поставщиками по видеосвязи в кабинете — я слышал короткие реплики сестры и знакомый голос Овчинникова из-за её дверей. И лишь матушка решила составить мне компанию за поздним завтраком.

Я налил себе кофе, намазал хлеб маслом. Лидия Павловна сидела напротив, закутавшись в шаль, и задумчиво листала каталог из «Ювелирного вестника». Перед ней стояла недопитая чашка чая.

— Вчера я был у Дяди Кости, — как бы между делом сказал я.

Лидия Павловна подняла на меня глаза.

— Зачем?

— Нужно было обсудить пару вопросов. Кроме того, за мной должок. Константин Филиппович очень хочет увидеть эскизы своего яйца уже на следующей неделе.

Я ожидал, что мать тяжело вздохнёт или нахмурится, но Лидия Павловна посмотрела на меня с абсолютным спокойствием.

— Что ж, я этого ждала, — сказала она. — Не хотелось бы ссориться со столь могущественным человеком. Тем более, как я понимаю, он много для нас сделал.

— Именно, матушка. Поэтому мне нужен твой талант.

Она вдруг улыбнулась и заговорщически мне подмигнула.

— Как закончишь завтракать, поднимемся ко мне в кабинет. У меня уже кое-что есть, но я хочу, чтобы ты сам сперва взглянул на мою задумку.

— А есть сомнения?

— Всегда, Сашенька, — она улыбнулась. — Не всегда видение художника совпадает с ожиданиями заказчика, сам ведь знаешь. А Константину Филипповичу хочется угодить.

— Он дал нам карт-бланш, — напомнил я.

— Знаю. И всё же мне важно твоё мнение.

Я быстро доел бутерброд, залпом допил обжигающе горячий кофе, и вместе мы поднялись на верхний этаж, где располагались рабочие места дизайнеров.

Кабинет матери занимал угловую комнату, высокие окна выходили на Большую Морскую. Даже в пасмурную погоду здесь было много света.

Письменный стол с наклонной столешницей стоял у окна. К нему были прикреплены лампы на гибких ножках, фарфоровая палитра с засохшими каплями акварели, бутылочки с тушью разных оттенков, веер разнообразных карандашей. На стеллажах — стопка кальки, альбомы для рисования, разные оттенки бумаги.

В противоположном углу стоял компьютерный стол с современным оборудованием. Монитор был включён, и я увидел программу для моделирования. В отличие от супруга, Лидия Павловна с интересом изучала достижения прогресса и неплохо разбиралась в программном обеспечении.

Лидия Павловна подошла к столу, пробежалась пальцами по папкам и вытащила нужную.

— Садись, Саша, — попросила она. — Ты знаешь, я всегда сначала рисую на бумаге, и только потом перевожу финальные эскизы в программу. Так что пока только несколько листов…

Я устроился в кресле напротив. Лидия Павловна поправила шаль на плечах и развязала тесьму папки.

— Я думала о яйце Константина Филиииповича всё это время. И долго не могла нащупать идею. Знаешь, как бывает: чувствуешь — концепция где-то рядом, но ухватить её ещё не можешь. Я несколько раз подходила к эскизам, делала наброски и… всё было не то. Но пару недель назад меня осенило, и теперь я знаю, что я хочу сделать.

Лидия Павловна сложила пальцы и посмотрела не на меня, а в окно.

— Константин Филиппович — необычный заказчик. Это не великий князь, которому нужен подарок на именины. Не дама высшего света, которая хочет перещеголять подругу. У Дяди Кости роскошная коллекция, и он знаток наших работ. И я подумала, что удивить его повторением классики Фаберже невозможно.

— И? — улыбнулся я, понимая, что меня ждало нечто особенное.

— И я подумала: чего у него ещё нет в коллекции? Не по форме, не по технике. По концепции… И поняла, что наверняка у него нет ни одной вещи, которая бы вышла за рамки прикладного искусства. Все яйца — даже самые известные — о чём они все? Их делали по определённым поводам, они посвящены событиям. Это всё земное. Внутренне человеческое. А я хочу сделать для него… космос.

Я удивлённо моргнул и подался вперёд.

— Что?

— Космос, — повторила Лидия Павловна. — Не как картинку. Как идею.

Она выдержала паузу.

— «Сингулярность» — так будет называться яйцо Константина Филипповича. — Это точка, где обычные законы перестают работать. Точка, в которую свёрнута вся будущая Вселенная перед Большим взрывом. Бесконечная плотность. Бесконечно малое — содержащее в себе бесконечно большое. Это самое странное и самое мощное состояние, которое мы предполагаем. Это начало всего. И это, как мне кажется, просто идеально для яйца. Яйцо — оно ведь и так про начало, про потенциал, про скрытую жизнь. И я хочу показать не обычный драгоценный сюрприз внутри яйца, а рождение мира.

— От латинского singularis — единственный, особенный, — припомнил я. — Покажи мне эскизы, пожалуйста.

Лидия Павловна достала из папки первый лист и подала мне.

Первый эскиз был выполнен углём и белилами. Никаких цветов — только форма и фактура.

С виду — простое яйцо. Чуть крупнее тех пасхальных, что мы обычно делали — на глаз, сантиметров шестнадцать-семнадцать. Опора тоже была простая: серебряное кольцо на трёх лапках, без барочной мишуры, без пузатых ангелочков и растительных орнаментов. Полный, абсолютный минимализм.

И цвет… Чёрный.

Не глянцевый чёрный — на эскизе глянец передаётся бликами, которых здесь не было. Не вороной — у вороного есть синеватые отливы. А именно тот глубокий, мёртвый, поглощающий свет чёрный, какой бывает только у бархата или угольной пыли. Чёрный, в котором нет отражений. Полное поглощение света.

— Настолько чёрное серебро? — пробормотал я. — Мама, ты понимаешь, что это технологически почти невозможно?

— Понимаю, — кивнула мать спокойно. — Но это твоя задача, Сашенька. Я знаю, ты придумаешь, как это сделать.

Я внутренне усмехнулся. Спасибо, мама. Но мысль уже работала: если чернение делать в несколько слоёв, потом матировать в кварцевой пыли, потом, может, ещё родиевый микрослой — да, можно подойти к этому. Нетривиальная задачка, зато интересная!

Лидия Павловна развернула второй лист.

— А вот в раскрытии…

И тут мои брови снова поползли вверх. На листе не было ни петель, ни пружинок, ни заводных ключиков. Яйцо просто разделялось ровно по экватору. На двух сечениях — никаких механических следов.

— Как раскрывается?

— По моей задумке, от прикосновения человеческой руки. Должна быть реакция на живое тепло…

— Ага, реакция на движение, — кивнул я. — Магический контур по экватору, реакция на температурный градиент. Механизм нужно сделать скрытым…

— Наверное… Я только знаю, что человек должен почувствовать это движение как настоящее волшебство.

Я снова кивнул и сделал зарубку в памяти: как вариант. Можно сделать контур из золотого сплава по экватору, активация при тридцати шести градусах, плавное раскрытие через мини-петли с памятью формы. Решаемо.

— Что есть ещё?

Лидия Павловна подала мне третий лист, и тут я замолчал на несколько минут.

Внутри яйца была… пустота. Чёрная, матовая, без блеска. И в этой пустоте — россыпь крошечных, едва различимых глазом бриллиантов. Сотни, может, тысяча.

Она прорисовала камни разных оттенков: прозрачные, чёрные, коньячные, шампань, голубоватые, розоватые, лимонные. Разного размера — от четверти карата до пыли в пять сотых.

И, что главное, все эти камни не лежали на дне и не были закреплены на ободе. Они «парили» внутри яйца. Каждый камень удерживался тончайшей нитью, почти невидимой на эскизе.

— Каждый камень — это звезда, да? — догадался я. — А их скопление — это галактики?

Лидия Павловна улыбнулась.

— Да. Ты всё верно понял, Сашенька.

Она развернула следующий лист с её картой «галактик». Она нарисовала несколько типов: в углу — плотные сгустки эллиптических галактик, по краям — линзовидные, вытянутые в диски. И в центре — большая спираль с двумя рукавами, разворачивающаяся против часовой стрелки. Между галактиками — россыпь одиночных звёзд.

— А вот здесь, — мать ткнула пальцем в центр спирали, — должна быть чёрная дыра.

— Чёрная дыра?

— Чёрный бриллиант, полагаю. Около карата. В середине центральной галактики. Он будет визуально «всасывать» свет соседних камней и одновременно — служить магическим стабилизатором всей композиции. Это центр сингулярности.

Я склонился над эскизом и долго его рассматривал.

Глаз цеплялся за технические детали. Здесь нужна корректировка пропорции — ободок широковат, лучше срезать на полтора миллиметра.

Здесь — проблема стыка, на стыке двух полусфер внешняя гравировка не должна разделяться, иначе при закрытом виде будет заметен шов. Можно выгравировать спиральную галактику, проходящую через экватор, и тогда «шов» станет частью композиции, а не дефектом. На третьем листе я подметил, что точки крепления нитей нужно распределять не равномерно, а с уплотнением к центру, иначе наши «галактики» разъедутся в стороны.

— Ну как тебе, Сашенька?

Я поднял голову. Мать явно переживала о том, что я скажу.

— Это лучшие твои эскизы, — честно ответил я.

— Мне тоже так кажется…

Я невольно улыбнулся.

— Можно я заберу копии? Мне нужно прикинуть техническую часть.

— Конечно. Сейчас сделаю.

В углу кабинета у Лидии Павловны стоял маленький копир — она держала его специально для рабочих эскизов. Через десять минут у меня в руках была стопка листов — на всякий случай были нужны запасные копии.

— Спасибо.

Прежде чем выйти, я остановился у двери.

— Мама. Это яйцо мы сделаем в любом случае. Если Косте не подойдёт, найдём другого покупателя или даже оставим себе. Но «Сингулярность» обязана увидеть свет.

Лидия Павловна робко улыбнулась.

— Тогда помоги мне её создать, Сашенька.

* * *

Мой кабинет был антиподом материнского.

Там — творческий хаос, цветовое многообразие, запах красок. У меня же был строгий прямой стол без наклона, два чертёжных кульмана у стены, шкаф со справочниками от Дюваля до Мортона, чертёжная сетка с магнитами на стене. Справа от стола стоял небольшой верстак для пробных образцов и микроскоп. Карандаши — только графитовые, разной твёрдости, разложенные по жёсткости в специальном пенале.

Я хорошо рисовал, но не был художником, как мать, и мой кабинет хорошо это отражал.

Разложив копии эскизов на столе, я отхлебнул кофе из большой кружки и уставился на них. Потом достал инженерный планшет, карандаш, циркуль, линейку и лупу. И запер дверь — раньше вечера выходить отсюда я не собирался.

Сперва требовалось разобрать концепцию по слоям.

Сначала — оболочка.

Материал — серебро. На платину не ляжет нужный чёрный оттенок. Золото тоже не подойдёт. А вот серебро — в самый раз: податливое, хорошо поддаётся чернению, хорошо удержит форму тонких стенок.

Толщина стенки — миллиметр и два десятых. Минимально допустимо для прочности при таком размере. Меньше — будет деформироваться.

Чернение придётся делать многослойное. Сначала классическое сульфидное — в тиосульфате натрия, до глубокого графитного оттенка. Потом — окисление для матовости поверхности. Потом — третий, самый тонкий слой: микрослой родия, обработанный пескоструйкой с кварцевой пылью…

Это, по моим прикидкам, должно было дать тот самый глубокий чёрный.

Внутренняя сторона яйца — то же самое. Только чернение и матирование. Внутренний слой не должен давать никакого отражения, чтобы галактики «висели» в пустоте, а не отражались от стенок.

Я записал соображения в блокноте и нарисовал схему, а потом приступил к расчётам механизма раскрытия.

По экваториальной линии я нарисовал тончайший контур, по которому нужно пробросить золотую нить — она будет реагировать на температуру. Контур замкнётся, магическая вязь сработает, и микропетли из сплава раздвинут половинки яйца на угол в сто двадцать градусов.

Третий слой — камни. И тут я засел надолго…

Прозрачных мелких, по моим расчётам, понадобится около шестисот штук, размером от пяти сотых до трёх десятых карата.

Чёрных — около ста штук, в основном для центральной «дыры» и линзовидных галактик.

Цветных — голубоватых, розоватых, лимонных — около двухсот штук, тоже мелких, для придания «галактикам» оттенков.

Плюс центральный чёрный бриллиант — около карата, обязательно магически активный.

Большая часть камней — без магической активности, и это для сингулярности неважно. Магическая активность нужна только в центральном камне и в нескольких ключевых точках, где будут сходиться силовые линии композиции. Это, кстати, была отличная новость для заказчика — мелкие неактивные алмазы в десятки раз дешевле магически активных. Можно будет уложиться в разумный бюджет даже с тысячью камней.

Но, зная Дядю Костю, можно было ожидать, что он попросит сделать артефакт более функциональным. И тогда потребуется думать, куда засунуть нужные камни. Впрочем, никто не мешает сделать их скрытыми в металле, если на то пойдёт.

С креплением камней я просидел до позднего вечера.

Простая платиновая нить не подойдёт — слишком толстая, будет видна на чёрном фоне и нарушит ощущение полёта. Стеклянное волокно — тоньше, но хрупкое. При раскрытии может лопнуть, и тогда вся галактика окажется на дне яйца.

Нужно что-то третье.

А если…

А если каждый камень будет сидеть в крошечной оправе — корнерик с четырьмя зубчиками, общим весом одна сотая грамма. От оправы пойдёт платиновый ус толщиной пять сотых миллиметра, ус закрепится к точке на внутренней оболочке яйца… Точки крепления распределятся так, чтобы создать иллюзию объёмной композиции — не на одной плоскости, а в глубине пространства. И ус тоже можно сделать чёрным.

При закрытом яйце усы складываются вдоль контуров внутренней оболочки. При раскрытии расправляются за счёт упругости металла — и камни «выходят» в нужную позицию, как раскрываются бутоны цветов…

Нужно подумать и сделать образец. Долго, сложно, муторно, но это может сработать.

И, наконец, артефактная составляющая.

Центральный чёрный бриллиант будет стабилизатором магического контура и одновременно концентратором воздушной стихии. Магически активные чёрные алмазы — редкая разновидность, но они обладают двойным свойством. На рынке такой камень весом больше карата встречается несколько раз в год. Один из вопросов, которые я подниму при встрече с Дядей Костей: есть ли у него подходящий или придётся искать через того же Стерна.

Я расписал магическую вязь. Внешний контур — по экватору, отвечает за раскрытие. Внутренний — спираль, проходящая через все галактики, отвечает за гармонию композиции. Третий, самый тонкий, — связки между центральным камнем и каждой группой бриллиантов, как магические «гравитационные нити».

Это не боевой артефакт и не лечебный — таких у Дяди кости достаточно. Этот будет интеллектуальным, даже в какой-то степени философским.

Дядя Костя — человек, у которого в коллекции работ Фаберже больше, чем у некоторых музеев. Он избалован техникой и самоцветами. Его не удивишь сложностью закрепки, мастерством огранки, тонкостью эмали. Удивить его можно только идеей. Чем-то, чего ещё не существовало.

«Сингулярность» — именно такая идея. Не вариация на тему, не модернизация классики. Это шаг в сторону. Бесконечность, помещённая в шестнадцать сантиметров чёрного серебра.

Если получится, это будет вещь, которую через сто лет будут разбирать в учебниках. Если не получится — мы потеряем много времени и денег. Но что-то мне подсказывало, что заказчик захочет рискнуть.

Я отложил карандаш и с трудом разогнул пальцы. Кисть отекла. За окном уже темнело. Я взял телефон и набрал короткое сообщение Дяде Косте:

«Константин Филиппович, концепция яйца готова. Приезжайте, когда вам удобно. Лучше — на этой неделе. Покажу первые наброски».

Через две минуты пришёл ответ:

«В четверг в пять приеду к вам»

Я улыбнулся.