Глава 12. Беспокойное семейство
— Счастье — вот оно!
Раньше он мог почувствовать себя таким счастливым разве что если б его допустили к царскому выходу, и не просто, а за кавалергардов[12]. А оказалось, достаточно чугунной лохани на львиных лапах, до краев наполненной водой. Пусть даже водопровода в имении Шабельских тоже нет, нагретую воду таскают слуги, а поливаться приходится из фигурного ковшика в виде уточки.
Быстро здешняя провинция принизила масштабы его счастья.
Мысль должна была разозлить, но после дороги, скачки, сна на рояле, трупов и попытки убийства его развезло в горячей воде, так что на злость попросту не хватало сил, а боли больше не было. Исчезла, как и следы в степи. Знать бы — как и куда, и он обязательно подумает об этом… потом… после…
— Бух-бух-бух! — над ухом выпалили из пушки, сползший по покатой «спинке» ванной Митя окунулся с головой, забился, выплескивая воду и наконец вынырнул, судорожно отплевываясь и хватая ртом воздух.
— Паныч, у вас все добре?! — заверещал пронзительный женский голос и в дверь снова замолотили пудовым кулаком. — Выходьте, бо до столу клычуть!
— Пока ты не пришла, добрая женщина, все было отлично. — пробормотал он, а громко крикнул. — Иду! — и потянулся к льняной простыне.
Злиться на здоровенную, как гренадер, горничную, тоже не получалось. Могучая красотка так охнула, стоило им въехать на двор усадьбы, так жалостливо задрожала бровями, так захлопотала над «заморенным панычем, неспавшим, бо где ж там спаты на цих клятых развалинах, та й не евшим, бо що там йсты?», что измученный отцовским небрежением Митя полностью отдался в ее руки. Не прошло и пяти минут как причитающая Одарка уже влекла его к ванным, не дав даже толком поздороваться с похожим на шарик ртути (такой же круглый и быстрый!) господином Шабельским. А теперь она же караулила под дверью: задача помыть паныча была уж выполнена, настала пора паныча кормить.
Митин живот пропел длинную ворчливую ноту — он тоже считал, что пора. Не без сожаления Митя выбрался из ванной. Одеждой тоже расстаралась Одарка: отчистить вывалянные в листве сюртук и брюки ей удалось лучше, чем бывшему лакею из стражников. Разорванную по шву сорочку она забрала в починку, здесь была свежая, одолженная кем-то из любезных хозяев. Митя взялся за сорочку и невольно поморщился: чего и ожидать от провинции. Вздохнул и принялся вывязывать шейный платок, полностью закрывая пройму жилета. Такую манеру он видал у герцога Мекленбургского-Стрелицкого, но это не утешало.
— Точно приказчик, перекупивший у вороватого лакея ношенный барский сюртук от «Иды Лидваль». — он заправил манжеты сорочки под рукава, вместо того чтоб щегольски выпустить наружу. — А под сюртуком серая дерюжная рубаха прячется.
Заколол платок обычной своей булавкой с серпом на навершии, оправил волосы перед зеркалом, опробовал на лице несколько выражений: меланхоличной усталости, аристократического пренебрежения, снисходительной любезности. Для деревни сойдет.
— Ой, панычу, який же вы гарнесенький! Мов лялечка! — шумно всплеснула руками караулившая его Одарка. — Так бы и зацилувала вас усього!
— Не нужно. — на всякий случай отстранился Митя. Хотя было приятно: настоящий столичный стиль впечатлил даже это наивное дитя природы.
— Тилькы дюже худенький! Оно и зрозумило: що там у вас в столицах за еда? — у нее снова жалостливо задрожали черные брови. — Ничого, поживете у нас годок-другой — откормим. Я и кухарке казала, щоб расстаралася, зранку вже и порося кололи — визжав, мов скаженый! Ось вы спробуете…
Что именно — визжать? У Мити снова испортилось настроение: он не хотел оставаться тут на год, а тем более на два, и не хотел, чтоб его откармливали, как того несчастного поросенка.
— Ось сюды, по лестничке, та и наверх, там вже уси собрались, лише вас чекають! — Одарка затопала по темному коридору, заставляя Митю следовать за ней. — А я уж, прощенья просим, побижу до кухарки, бо столько ж гостей, столько, що у-у-у! — она изобразила что-то вроде неуклюжего реверанса и умчалась, гремя шариками ярких деревянных бус, в несколько рядов висящих на груди.
«У господ Шабельских дурно воспитана прислуга» — вспоминая неслышно появляющихся и также неслышно исчезающих горничных бабушки-княгини, удовлетворенно подумал он. Он предполагал, что тут будет ужасно, и тут ужасно, и это правильно, потому что именно так, как он предполагал.
Она говорила про гостей? Понятно, все окрестные помещики примчались к Шабельским — столичные гости наверняка редкость в их скучной провинциальной жизни. Митя начал подниматься по лестнице: на отца надежды никакой, честь столицы перед провинциалами придется отстаивать в одиночку. Каким себя показать: безупречным воплощением светского тона? Отчаянным прожигателем жизни, повидавшим всё и вся?
Подметки сапог звонко цокнули по дубовому паркету. Широкая парадная лестница поворачивала, разделяясь на два «рукава». Вокруг царил полумрак — свечи по дневному времени не горели, из окошек внизу свету тоже был немного. Лишь забранное в позолоченную раму зеркало тускло мерцало в полумраке. Митя задрал голову: наверху тоже темновато, и совсем не слышно голосов.
— Недоставало только заблудиться брошенному на произвол судьбы гостю. — пробормотал он, вертя головой туда-сюда: по правому «рукаву» лестницы подниматься или по левому? А потом? Проверять комнаты одна за другой в поисках хозяев?
— Мы вас никогда не бросим. — прошелестел тихий, потусторонний голос.
— Мы здесь…
— Мы рядом…
— Мы вокруг вас…
Сумрак дрогнул и вокруг него, по бокам и за спиной, словно бы ниоткуда возникли девочки. Две… три… четыре совершенно одинаковые девочки! Их лица, нечеловечески спокойные и неподвижные, с закрытыми глазами, тонули в тенях, а окутывающие фигуры бесформенные белые одеяния едва заметно трепетали, хотя ни малейшего движения воздуха не чувствовалось. Митя судорожно хватил ртом воздух. Веки всех четырех… существ, начали медленно подниматься. На Митю в упор глянули абсолютно белые, без зрачка, затянутые слепой пленкой глаза. Вытянув руки, девочки шагнули к нему…
«Опять… Нет…» — Митя отчаянно шарахнулся в сторону, чуть не грохнувшись со ступенек.
Пронзительный счастливый визг ударил по ушам!
— Поучилось, получилось! — схватившись за руки, две одинаковые девочки скакали на площадке перед зеркалом, а в прозрачном стекле точно также счастливо скакали их одинаковые отражения. Даже банты в волосах подпрыгивали одинаково. Свалившаяся с плеч одной из них — Митя даже не сразу понял, настоящей или отраженной! — белая простыня соскользнула на пол.
— Испугались, да? — подхватив подол по-девчоночьи короткого муслинового платьица, подскочила к нему одна. — Ага!
— Ая-яя-яй! — запищала вторая, жутковато оттягивая веко… и вытаскивая из-под него тонкую белую пленку, какая бывает на варенном яйце. — Что ж вы так долго не шли? Думаете, легко было столько времени за балясинами просидеть, да еще с пленкой на глазах?
— Мы вас так ждали! — с чувством прибавила первая.
— Это я уже понял. — пробормотал Митя, заводя руки за спину и стараясь незаметно заправить выскочивший в ладонь нож обратно под манжет. Нож заправляться не желал. Сердце булькало где-то в горле.
— Здравствуйте! — в унисон пропели одинаковые девочки и одинаково присели в неглубоком книксене. В зеркале теперь отражались их спины и пышные розовые банты на талиях. — А мы вас знаем! Вы — Митя!
— Дмитрий Меркулов, к вашим услугам, сударыни!
— Капитолина! — воскликнула одна. — Олимпиада! — подхватила вторая и хором закончили. — Для друзей… а вы ведь наш друг, верно? Капочка и Липочка! — и обе барышни одновременно подсунули ему ручки для поцелуя.
Краткое мгновение паники — барышни ему ручки, а он на них с ножом! Видно, от испуга нож наконец скользнул в перевязь на запястье.
— Барышни Шабельские, я полагаю? — склоняясь сперва к руке одной, потом и второй девицы, с сомнением протянул он — уж очень эти белокурые, нежные, как ландыши… бандитки, были непохожи на прискакавшую на паро-коте крепкую и черноволосую старшую Шабельскую.
Девицы трепетно закраснелись, видимо, страшно довольные, что с ними знакомятся совсем как со взрослыми.
— Верно полагаете! — бесстрашно заявила одна — Капочка или Липочка, он сказать не мог, они у него тут же перепутались.
— Немножко барышень Шабельских! — непонятно уточнила вторая. — Совсем-совсем чуточку! Ну пойдемте же, пойдемте!
— Ты проводи, а я простыни спрячу, пока мисс не заметила. — заговорщицки протянула ее сестра. — Вы же не расскажите маменьке, как мы вас пугали?
— И папеньке…
— И мисс Джексон…
— И Антоничке… Это наша гувернантка, она такая душка, но ей вы тоже не расскажите, правда, Митя? — обе барышни уставились на него пристально-пристально, не мигая, словно стараясь пробуриться к нему в мысли.
— Могут быть розги? — поинтересовался Митя.
— Ну что вы! — принужденно и явно фальшиво возмутились барышни. — Разве можно пороть таких милых девочек как мы?
— В вашей прелести, барышни, трудно сомневаться. — многозначительно усмехнулся Митя. — Хотелось бы знать, что я получу за молчание?
— Оо-о, какой вы! — протянули они разочарованно, и в унисон спросили. — А что вы хотите?
— Я подумаю. — еще многозначительней пообещал он.
Барышни переглянулись, потом одна подхватила юбки — коротенькие, всего до икры, с выглядывающими из-под них кружевом панталетт — и побежала вверх по лестнице, а вторая принялась торопливо собирать брошенные простыни. Митя, усмехаясь, последовал за первой — напрасно барышни думают, что он шутит. Хотят сохранить то место, на которое надевают панталетты, придется платить выкуп: что стребовать, он пока не знал, но сразу завести должников весьма полезно.
— Нам… …э-э, туда! — Капочка (а может, Липочка) покрутила головой, словно не вполне уверенная куда идти, и повела Митю через переднюю залу, почти пустую: лишь снова зеркало и портреты.
Висящий на ближней стене портрет был плохоньким, скорее всего написанным местным художником, но Митя замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Изображенная на нем дама была одета по старушечьей моде двадцатилетней давности: глухое темное платье, кружевной чепец, из-под которого не выглядывало ни единого волоска. Лицо ее, с гладкой кожей, казалось странно молодым, словно вполне еще привлекательная дама зачем-то пыталась выдать себя за старуху. Но главное в портрете были глаза! Прозрачные, как стекло, очень-очень светлые, такие, что должны казаться невыразительными. Но вот не казались, выразительности в них было хоть отбавляй… так что и вовсе смотреть не хотелось. Приглядись к портрету — и эти странно живые глаза на бездарно намалеванном лице ввинтятся в твой разум, как шурупы, а уж что там внутри наделают, страшно и подумать!
— Это — наша бабочная тетушка! — немедленно сообщила его спутница.
— Не-ет, это наша теточная бабушка! — бесшумно взлетевшая по лестницы сестрица возникла у Мити за спиной — от простыней она уже успела избавиться.
— Мы — ее внучатые племянницы! — хором возвестили барышни, а потом лишь одна из них добавила. — Нашего покойного дедушки сестрица. Только мы ее никогда не видели.
— Ее убили, еще когда противный Петька только родился.
— Убили? — Переспросил Митя — вот вам и тихие места!
— Во время крестьянских волнений. Когда предыдущий невинно убиенный государь-император повелел, чтоб мы… то есть, не мы, конечно, а еще дедушка и бабушка…
— И бабочная тетушка!
— Теточная бабушка! Чтоб они зачем-то отпустили здешних крестьян на волю, и отдали им много-много кусочков от нашей земли. А им почему-то те кусочки не понравились. Хотя батюшка до сих пор не понимает, зачем нам вовсе было отдавать. — закончила одна.
— За выкупные платежи. — пробормотал Митя. В питерских салонах весь последний год, с приходом нового государя, тоже принято иронически не понимать, для чего все реформы предыдущего императора были затеяны. Но должен же он показать глупым девчонкам, что умнее и знает больше.
— Так за это деньги полагались? — изумленным хором вопросили барышни и переглянулись. — Как думаешь, куда потом делись?
— В Европу ездили?
— Или на противного Петьку потратили!
— А это кто? — поторопился вмешаться Митя, кивая на портрет напротив: там тоже была изображена старуха — на сей раз по настоящему древняя, а наряд ее относился ко временам и вовсе до французского нашествия. Только вот глаза… глаза были точно такими же: пронзительными, странными, и что скрывать… страшноватыми.
— А это уже ее бабочная тетушка! — сообщила одна из сестриц, кивая на первый портрет. Покосилась на сестру и снисходительно добавила. — Ну или теточная бабушка, ладно уж…
— А вот это тогда — бабочная тетушка теточной бабушки? — саркастически хмыкнул Митя, указывая на третий портрет: на сей раз дамы лет тридцати с нарумяненными щеками и густо напудренными по моде еще прошлого века волосами. Но глаза, глаза… они были одинаковы у всех трех портретов!
— Какой вы умный, Митя! — пропели сестрички: то ли издевались, то ли и впрямь…
— А у бабочной тетушки номер три тоже есть своя… — начал Митя… и тут же понял, что вопрос бессмыслен: на четвертой стене висел портрет, настолько старый, что превратился просто в почерневшую от времени доску, на которой внимательный взгляд мог различить лишь смутные контуры фигуры… но даже с него на Митю смотрели жуткие пронзительные глаза!
Ответить сестрицы не успели — совсем рядом раздался отчаянный вопль.
— Ах Боже мой! — сестрички дружно схватились за сердце. — Бежим скорее туда, Митя!
— Нет, не бежим. — Митя едва успел подхватить сестричек под руки — те дернулись как норовистые лошадки в запряжке, едва не опрокинув его на пол.
— Но Митя, вдруг там убивают? — глядя на него глазами искренними до полного неправдоподобия, вскричала одна.
— Вдруг вы можете спасти? — подхватила вторая. — Вы же герой? Все настоящие мужчины — герои!
— Я уже спасаю. Вас. Если вы туда не пойдете, вас никто и не убьет. Сразу две спасенные барышни — да, я герой. — невозмутимо согласился Митя. «С вами я точно никуда не побегу. Тем паче на невразумительные вопли».
— Каа-акой вы! — протянули сестры даже с некоторым задумчивым уважением.
— Ая-яй! — крик повторился снова. — Петька, дурак, пусти!
— Может, и правда убивают. — согласился Митя. — Глупость бывает убийственной.
— Петр Родионович, прекратите! — вскричал женский голос с легким «металлическим» акцентом, какой бывает у германцев, хорошо говорящих по-росски. — Если вы сейчас же не оставите сестру, я позову вашего отца!
— Вам, фройляйн Антония, не заступаться за эту дрянь надо, а смотреть за ней получше! — откликнулся раздраженный мужской голос. — Девчонку следует примерно отодрать за уши, чтоб не жадничала и не крала!
— Я ничего не крала, я только взяла вишни! Мама бы мне сама дала! — заверещала девчонка.
— Вот и следовало попросить маму, а не хватать! Совала свои пальцы во все подносы, испачкала платье, фу, толстая жадная свинья!
— Она бы не испачкала, если бы вы не кинулись отнимать! — возмущался женский голос. — И перестаньте оскорблять девочку!
— Сам свинья! Петька — хряк! — вопила девчонка. — Гость все не идет и не идет, что ж мне — голодать?
— Алевтина, замолчите, вы не лучше!
— Ах, так я же еще и виноват? Идем к отцу!
— Ая-яй-яй! — от вопля засвербело в ушах, раздался топот ног… и в зал с портретами ввалилась целая компания. Впереди широким шагом двигался молодой человек лет примерно двадцати в мундире уланского поручика. За ухо он волок пухлую девочку в розовом муслиновом платьице с рюшами, и впрямь смахивающую на упитанную свинку. За ними чуть не бегом мчалась гневная молодая дама, судя по строгому темному платью — гувернантка. Девчонка визжала, поручик грохотал сапогами по паркету, гувернантка вскрикивала… И вся безумная кавалькада вдруг остановилась с разбегу, словно налетев на невидимую стену. И замерла, уставившись на Митю, под руку с двумя сестричками.
— Если бы я только знал, что заставляю ждать такую милую барышню, поверьте, я б не задержался и минуты! — глядя только на девочку, поклонился Митя.
— Э-э-э… — протянул поручик. Пару раз судорожно дернул девчонку — как будто собирался оторвать компрометирующее его ухо и быстренько спрятать от глаз гостя. В ближайшую вазочку, например. И наконец отпустил.
— Ой-яяя! — девчонка схватилась за красное, словно раскаленное ухо ладонью… и с любопытством уставилась на Митю.
— Разрешите представить! — сестрички, только что поникшие и расстроенные, дружно воспряли духом. — Наш замечательный…
— …все-все замечает…
— …внимательный…
— Очень-очень внимательный!
— Старший братец Петя! И Аля, наша маленькая…
— …но кругленькая…
— Ваша младшая сестра. — перебил их дуэт Митя. Тихонько хмыкнул: количество барышень Шабельских разрасталось. К черноволосой Зинаиде, добавились не только светленькие до прозрачности Капочка и Липочка, но и рыжая как морковка, веснущатая толстушка Алевтина.
— И наша любимая Антоничка, самая-самая лучшая! — хором пропели близнецы.
— Антония Вильгельмдоттир. — пробормотала гувернантка.
— Дмитрий Меркулов. — в очередной раз поклонился Митя — ручку для целования в этот раз ему не предложили.
— Нууу… Э-э-э… А что вы здесь… Как вы… — забормотал багровый от смущения поручик. — Все на террасе…
— Мы как раз туда и шли. — объявила одна сестричка.
— Тут Аля как закричит! — округлила глаза вторая. — Митя уже бежал ее спасать!
— Он знаете, какой! Нас он вот просто сразу спас! А тут и вы пришли… Сами… — сладенько-сладенько улыбнулась брату первая сестричка.
Надо как-то научиться их различать!
— Не стоило… беспокоиться… — поручик побагровел еще больше и бросил злой взгляд сперва на младшую сестрицу, а потом и на близняшек.
«Может, не брать с них никакой выкуп за молчание? — уныло подумал Митя. — А то стану вроде «противного Петьки» — нарочно ведь меня сюда притащили, чтоб братца в дурном свете выставить».
— Пойдемте к гостям! — и гувернантка повела их через анфиладу залов.
Яркий солнечный свет ударил по глазам, на миг превращая людей за стеклянными дверями террасы в черные силуэты. Смаргивая слезы, Митя отступил в сторону, пропуская сестричек… что-то теплое на миг прижалось к его боку, его дернули за рукав, заставляя наклониться. Щекоча ухо дыханием, Алевтина прошептала:
— Вы будете со мной танцевать, Митя? А то Алеша только смеется, что я ему ноги отдавлю! Честное слово, я не отдавлю.
— Отдавишь! — прошипели двойняшки. — А танцевать он с нами будет, правда, Митя? — и не дожидаясь ответа, схватили младшую сестренку с двух сторон и вытолкали на террасу.
«Получается! — только и успел ликующе подумать Митя. — Сколько я просидел в углу бабушкиной гостиной, наблюдая за знатными франтами, и вот теперь и у меня — получается!» Он даже подумал на миг, что может, и неплохо приехать сюда, но тут же отмахнулся от этой мысли. И шагнул на террасу.