Глава 17. Деревенское радушие

Дзонг-дзон-дзонг… — позванивали копыта паро-коня. Клац-клац-клац… — паро-кот ступал почти бесшумно, лишь легкое клацанье слышалось, когда стальные когти погружались в плотно утоптанную землю деревенской улочки. Дыр-дыр-дыр… — от паро-телеги было больше всего шуму: она фырчала, как простуженный еж, и дрожала, будто насмерть перепуганная, еще и подпрыгивала на каждой колдобине. Автоматоны въехали в узенькую немощеную улочку, по-змеиному вьющуюся меж плетеных заборчиков. За ними, в обрамлении ярко-желтых подсолнухов сияли на солнце чисто выбеленные хаты под золотистыми соломенными крышами… и совсем уж нестерпимо сверкали широкие полоски соли, зачем-то опоясывающие каждый беленый домик.

Митя невольно крякнул — учитывая цены на соль, тут, пожалуй, просыпано целое состояние! И он знал лишь одну ситуацию при которой простые люди шли на эдакие траты.

Деревенька казалась написанным ученической рукой пейзажем: яркие, до боли, краски… и ни одной человеческой фигуры, оживить композицию. Ни ребенка, выскочившего на улицу, чтоб подивиться на автоматоны. Ни старухи, выглядывающей из-за плетня, ни любопытной молодки, до пояса высунувшейся в окошко. Только маленькая фигурка промелькнула на другом конце улицы — взвился край пестрой юбки, яркая лента — и девчонка исчезла.

— Они что здесь, все умерли? — Митя покосился на соляные полосы и кончиками пальцев невольно огладил прячущийся под манжетой посеребренный клинок.

— Остап Степанович здешнее быдло в строгости держит. — со странной смесью удовольствия и зависти процедил поручик. — Безделья не любит.

«И собак». — подумал Митя, внимательно разглядывая с высоты паро-коня очередную дворовую конуру за плетнем: как и предыдущие — пустую. Рядом валялась цепь с ошейником, уже изрядно проржавевшая. В сочетании с солью вокруг домов и тревожно-алых колец маков у каждого плетня — наводило на размышления. А ведь он уже слыхал про некоего Остапа Степановича.

— Ну-с, и зачем мы сюда приехали? — насмешливо поинтересовался младший Шабельский.

«Затем, чтоб госпожу Штольц увидали в большой компании, да на одном автоматоне не с Петром, а с Зинаидой Шабельской, и могли рассказать об этом мужу». — мысленно усмехнулся Митя.

— Я… ужасно хочу пить! — нервно теребя манжет кремового платья, пролепетала Анна.

— Полагаю, кофейни или кондитерской с открытой террасой, где можно выпить прохладительного, здесь нет? — мученически вздохнул Митя. «Не стоит глядеть на меня как на умалишенного, господа и дамы. Я же сам сказал «полагаю — нет».

— И без кофейни обойдемся. — поручик перевесился с седла паро-коня и дотянулся хлыстом до ближайшей ставни. — Эй, есть кто в доме? Принесите попить!

Из-за ставни раздался долгий протяжный стон, исполненный такой муки, что даже хлыст в руках у Шабельского дрогнул. Послышался мелкий, вороватый топоток ног, быстрый задушенный шепот… и снова тишина.

— Открывайте! Что там у вас происходит?! — возвысил голос поручик.

Митя передернул плечами: он вовсе не был уверен, что хочет это выяснять. А то ведь и меры принимать придется, не сможет же он просто взять и уехать? Или… сможет? Это было бы разумно…

За дверями снова завозились… выскочившая на крыльцо крепко сбитая тетка наскоро поклонилась:

— Та ничого, панычи, бабуня там моя старенька, хворает, а шо ж, старость — не радость, ось, допомогала панночке ведьме бабусю отваром напоить, а вы, панычи, небось, пыты хочете? Як, вгадала, так, вгадала? А ось вам молочка! — и рассиявшаяся от собственной догадливости как красное солнышко, тетка подняла на вытянутых руках прижатую к груди посудину.

Фарфоровую, сине-голубую ночную вазу с золотым вензелем — тем же самым, что красовался над воротами их с отцом новой усадьбы. До краев наполненную молоком.

Молчание накрыло собравшуюся у плетня компанию — кажется, даже автоматоны притихли.

— Мисочка гарненька, самая панская, да молочко солоденьке — с утра доила! Не побрезгуйте! — тетка поднялась на носочки, пытаясь всучить ночной горшок Мите в руки.

— Я… пожалуй, все же… побрезгую. — шарахнулся Митя.

— Сперва держите народ в невежестве — а потом брезгуете! — вдруг зло процедил Ингвар и повернулся к тетке. — Оксана! Сколько еще объяснять: ведьм не-бы-ва-ет! Это всего лишь Ammenmӓrchen… бабушкины сказки! И вашей бабушки они не помогут! Вы взрослая, разумная женщина: вызвали бы целителя! Одно наложение рук — и бабушка здорова, а вы вместо этого позволяете каким-то шарлатанкам… обманщицам… заваривать сорняки!

— Ничого не сорняки, гарни травки: на заре собраны, на росах стояны. На тех травках бабуня вже третий год живет, и ничего, слава Господу, Предкам да панночке-ведьме. А на целителя звидки ж у нас гроши, панычу Ингвар? Целители — паны поважни, самой Живы-Матиньки внуки. Они инших панов пользуют, а не старых бабок по деревенским хатам.

— Брат говорил с вашими же, деревенскими земскими гласными, что готов способствовать созданию земской больничной палаты, чтоб уездный целитель наведывался раз в месяц! — Ингвар привстал на облучке паро-телеги, впалые щеки вспыхнули горячечным румянцем. — А вы что: молчали да на Остапа Степановича косились?

— На кого ж им ще коситься, паныч Штольц? — вместе с перестуком подков в мягкой пыли и скрипом колес сказал насмешливый мужской голос. — Хиба що на вас, такого молодого та образованного?

Митя смотрел как улыбка сползает с лица бабы… и она складывается в поклоне настолько глубоком, что молоко из горшка плеснуло наземь:

— Выбачайте… Не хотела панам надокучать… Токмо допомогты… Бо жара ж… та нема никого на деревне… — сгибаясь в поклонах, будто в спине у нее пружина, баба бормотала и пятилась. Так, спиной вперед, взобралась обратно на крыльцо, поклонилась еще разок… и метнулась в хату, с треском захлопнув дверь.

Митя оглянулся. Упираясь понурой башкой чуть не в круп его автоматона, позади стояла лошаденка со спутанной гривой, запряженная в старенькие дрожки. В правящем лошаденкой мужике не было ничего ужасного, разве что странное. В том, что он именно мужицкого сословия, сомнений не оставалось: одни сапоги, от которых несло запахом смазки из прогорклого сала, чего стоили! Обтянутое шитой рубахой круглое пузцо свисало над ремнем штанов добротного касторового сукна. А вот круглая физиономия под картузом была исполнена совершенно не мужичьей властности. Маленькие глазки, теряющиеся в складках щек, глядели проницательно и цепко.

— Що ж вы мне, паны ясные, деревенских пужаете? — глядя вслед спрятавшейся тетке, весело спросил пришелец.

— Пока вы не появились, никто не боялся! — вдруг неприлично громко отчеканила Ада — глаза ее воинственно поблескивали из-под очков.

— И вам не хворать, панночка Шабельская! — ласково прищурился в ответ мужик. — Как шановный батюшка поживать изволит?

Митя поглядел на Аду осуждающе: на уловку та попалась сразу же. Позабыв, что сам мужик не поклонился юной дворянке, как ему по его мужицкому состоянию положено, она смутилась чуть не до слез:

— Спасибо, все хорошо. Здравствуйте, Остап Степанович…

Провинция, простота нравов…

— А езжайте-ка за мной, паны ясные! — все также весело скомандовал мужичок и звучно щелкнул вожжами. Заморенная его кобылка вздрогнула и понуро поволокла дрожки вдоль улицы, и господа на автоматонах покорно последовали за ней.

Пожалуй, даже излишняя простота…

Отрываться от остальных Митя не стал, неспешно направив коня за паро-телегой Ингвара. Дверь оставленной ими хате приоткрылась… и курносая девочка лет двенадцати в крестьянской одежде и с блеклой лентой в косице мышиного цвета выглянула на крыльцо. С неприятной задумчивостью поглядела Мите вслед. Руки, словно затянутые в красные перчатки, она держала на отлете. Если бы кто удосужился присмотреться, то сразу понял, что никакие то не перчатки — руки девочки были покрыты свежей кровью. А обернись сам Митя — он бы девчонку узнал.

Но Митя не обернулся.

«Это, стало быть, и есть Остап Степанович, что поставил сторожа Юхима с дряхлым паро-псом в имении. Которому наше появление не понравится». — думал он, не отрывая взгляда от мужика. Местный претендент на имение восседал на дрожках с видом китайского божка в кумирне: улыбчивый, исполненный чувства собственной значимости, толстый. А вот лошадку его подкормить бы…

Деревенская улочка закончилась, и Митя едва не рванул рукоятки автоматона, настолько сильно его поразило увиденное. Речушка, сдается, та самая, что они с отцом форсировали вброд, добираясь до имения, здесь разливалась настолько широко, что по ней уже сновали длинные, похожие на селедки грузовые баржи. Одна такая стояла у деревянного причала и артель мужиков грузила на нее кирпич — над баржей висело густое облако охряной пыли. Насколько хватало глаз, берег был заставлен штабелями товара — то под наскоро сколоченными навесами, то просто прикрытые рогожами. Навряд в таких условиях хранили какую-нибудь… брюкву. Или что здесь выращивают.

Дрожки переехали колею… накатанную колесами паро-телег. Не одной, многих.

«Теперь я знаю, куда ехали те телеги. — Митя поглядел на жирный складчатый затылок Остапа Степановича почти с умилением. — Узнать бы еще — откуда. И почему их следы запутаны. И кто их запутал. Хотя… А зачем мне? С папенькой посоперничать хочу? Еще недоставало!» Неожиданная мысль озадачила его настолько, что он даже перестал оглядывать окрестности. И впрямь, что за странный интерес — не все ли ему равно, какими делишками ворочает местный богатей? Даже если они как-то связаны с имением — пусть отец разбирается.

Грузчики при виде Остап Степановича застыли, как окаменевшие, а потом начали торопливо сгибаться в поклонах:

— Здравия желаем, хозяин…

— И вам по здорову, ребятушки. — Остап Степанович благостно кивал им с дрожек. — Работайте, работайте… Я по доброте своей останние гроши трачу, вам благодетельствую, так и вы мне уж помогите по-соседски.

— Рады стараться, хозяин… Благодетель! — «ребятушки», среди которых Митя заметил немало седобородых, принялись кланяться чаще и ниже.

— От и старайтесь… — в голосе Остапа Степановича вдруг отдаленно, точно гром за горизонтом, громыхнула угроза. Мужики стремительно кинулись по местам — и снова кирпичи полетели из рук в руки, укладываясь на баржу.

— Остапу Степановичу! — наперерез дрожкам метнулся некто лохматый, ободранный, тяжко дышащий. — Хозяин!

«А вот и Юхим» — насмешливо подумал Митя.

— Ты чего тут? — строго поинтересовался тот. — Чому не на месте?

— Так я ж… об том и справа! — отчаянно выпалил Юхим… и вдруг замер с открытым ртом, во все глаза уставившись на нависающую прямо над ним морду паро-коня — и улыбающегося ему с седла Митю.

— Чего встал? Коней паровых не видел? Дерррёвня… — пророкотал Остап Степанович. — Ступай, ступай, не бачишь — паны до мэнэ в гости! — в голосе его отчетливо проскользнули горделивые нотки. — После расскажешь… А вы пожалуйте до мого дому, вельможне панство!

— Дык… поздно после будет, хозяин… — глядя вслед Мите пробормотал сторож, но его уже никто не услышал.