Глава 18. В гостях у Бабайко

Сквозь распахнутые железные ворота — точно в крепости — видно было широкое подворье с могучим срубом над колодцем, а за ним — дом. Нет, не так. ДОМ! На цоколе из красного кирпича возвышался параллелепипед из толстых бревен. С одного боку сей геометрической фигуры торчала деревянная же башня, похожая разом и на древнюю крепостную, и на печную трубу-переросток. Над первым этажом красовалась надпись «Лавка Бабайки», на ведущую к полуподвальным дверям лесенку указывала грубо намалеванная стрелка с подписью «въ ходъ въ нисъ».

— Бабайко — это я! — явно для Мити пояснил толстяк. — Лавочник здешний… ну и по другим-прочим делам тож. Ежели надо чего, панычу — токмо ко мне! — губы его растянулись в улыбке, а глаза смотрели холодно, словно не предложение это было, а угроза. — Нам сюды! — он потянул вожжи, разворачивая дрожки от лавки к жилой части дома.

Из распахнутых дверей с молчаливыми поклонами выбегали люди — четверка молодых мужиков да пара баб в чистой, но изрядно поношенной тускло-серой одежде, кажущейся совсем нищенской после уже ставших привычными ярких рубах здешних селян. Из дверей настороженно выглянул и тут же спрятался мальчишка в рубашонке и без порток.

Один из мужиков опустился на четвереньки… Остап Степанович горделиво выпрямился… и ступил сапогом на покорно подставленную спину. Кто-то сдавленно ахнул. Кажется, Ада.

— Немедленно прекратите унижать, господин Бабайко! — Ингвар спрыгнул с облучка — судя по судорожно стиснутым кулакам, готовый кинуться в рукопашную. Перепуганная Ада попыталась ухватить его за рубашку…

Глаза Бабайко затаенно сверкнули: похоже, гнев Ингвара доставляет ему искреннее удовольствие.

— То хиба я их унижаю? То они меня уважают! Разве ж зятья да сыны, не повынни почитать отца своего и благодетеля, прям… как царя-батюшку! Бо всё, що воны мают — все от меня!

— Ни разу не видел, чтоб Его Императорское Величество становился на спину Его Императорскому Высочеству. — пробормотал Митя.

— Наверное, они это не при вас делали. — с нервным смешком откликнулась прежде молчаливая Зинаида.

Остап Степанович прищурился на Митю откровенно недобро и… в нос вдруг ударила вонь. Знакомая омерзительная вонь сырой земли и гнили.

— Как вы можете… шутить! Ведь это же… мерзость! — дрожащим от негодования голосом выпалил Ингвар.

— А вы не слыхали, юноша, что каждый человек — хозяин в своем доме? — вмешался поручик. — Мне в вашем семейном быту тоже не все нравится. Например, как вы относитесь к Анне… Владимировне.

Голоса едва пробиваясь сквозь шум в ушах, перед глазами завертелись алые колеса… и Митя отчаянно попытался ухватиться за край седла, чувствуя, что падает.

— Петр… Родионович! Ингвар! Замолчите оба! Вы что, не видите? Мите плохо! — прозвенел испуганный женский голос.

— Э, а чё-то з панычем? Нибы сомлел, чи шо?

— Держите его! Петр, Ингвар, не стойте, помогайте! Или дамам самим его тащить?

Словно издалека слышались разноголосые испуганные возгласы, он почувствовал на плечах руки, помогающие ему выбраться из автоматона, едва не свалился, но его поддержали и кажется, куда-то повели. Митя попытался упереться — шли они прямиком навстречу вони — но слабое его сопротивление было мгновенно преодолено, и он шагнул, погружаясь в могильный смрад, точно в черную лужу.

— Автоматонов своих на дворе залышайте. У меня тут и веревочки малой не пропадет, не то шо паровички ваши. — чуть не над самым ухом тарахтел хозяин. — Тарас! Швыдче, ледаще! На, ось ключ от погреба… квасу пущай принесут, молока, заедок каких… Да смотри у меня! Проверю, чтоб себе лишку не взяли. У меня, панычи, все строго: все под замком, каждая дверь в доме. Замки самолучшие, немецкие, специально мастера с города вызывал. Ввечеру кожную самолично запираю, а ключи на пояс, чтоб, значится, не лазали, куды не положено. Ось давеча на три дни уезжал — припасов своим лоботрясам выдал, горницу им ихнюю отпертой оставил, шоб ночевать было где… а кухни, погреба, лавочку, усе— под замок! Токмо так может быть порядок.

— Давайте об этом после, Остап Степанович! — раздался плачущий голос Анны. — Надо его усадить.

— Сюды, пид вишню, тут попрохладнее будет…

Митю усадили на лавку, перед глазами появилось что-то бело-розовое, блестящее… наконец он понял, что это чашка с водой и вцепившись в нее обеими руками, с жадностью сделал глоток.

— Чегой-то вам поплохело, панычу? — физиономия хозяина истекала сочувствием, хоть ту же чашку подставляй. — Може, сголоднилы? Курочку резать прикажите?

— Есть мы у вас не будем! — немедленно отрезал Ингвар, словно уж умирал с голоду, но горделиво отказывался принять от Бабайко и крошки хлеба. Ну, и куска курицы. — Господину петербургскому щеголю уж не в первый раз дурно.

«Ах ты ж…» — Митя отставил чашку. Слабости своей этому наглому плебею он больше не покажет!

— За себя говорите, молодой господин Штольц! — поручик основательно уселся за столик под вишней и потянул к себе жбан с квасом. — Я не собираюсь обижать любезного хозяина отказом.

— Ингвар, вы ведете себя отвратительно! — возмутилась Анна Владимировна. — Надо было подумать, что Митя с дороги, и эта неустроенность их имения… Господин Бабайко, Митя — сын Аркадия Валерьяновича Меркулова, нового хозяина заброшенного имения.

— Я веду себя отвратительно? Какая подлость… — начал было Ингвар… но его голос потонул в вопле хозяина дома:

— Че-е-его? — во всю глотку рявкнул Бабайко, и его физиономия опять нависла над Митей, только сейчас она вовсе не была сочувствующей. — Это как это? Мне то имение в губернской управе твердо было обещано… не могли его никому, окромя меня продать!

— Не все в губернской управе решается, Остап Степанович. — в голосе Ады звучало острое злорадство. — Митиному батюшке имение государь подарил. За заслуги на полицейском поприще.

— Полиц… — начал Остап Степанович… и с размаху хлопнулся на скамейку по другую сторону деревянного стола под зреющими вишнями. — Новые хозяева, выходит… Полицейские, выходит… — его глаза забегали туда-сюда, как у крысы, выглядывающей, в какую нору нырнуть. Похоже, сейчас он сообразил и зачем тут был Юхим, и какую весть сторож так спешил ему передать.

— Полицейский — только батюшка. — невинно уточнил Митя, с интересом разглядывая поданную ему чашку: на бело-голубом боку золотом красовался уже знакомый вензель старых хозяев их нынешнего поместья. Смотреть на ошеломленного лавочника было так забавно, что даже дурнота отпустила, да и вонь, хотя и не исчезла вовсе, но словно бы отползла — и затаилась, как бешенная, но хитрая псина, готовая в любой момент кинуться на горло неосторожному прохожему.

— Надо ж, всего на три дня по делам отъехал… а тут такие новости. — бормотал Остап Степанович… и вдруг сообразив, почему Митя с таким интересом изучает чашку, выдернул жбан из рук поручика, так что квас выплеснулся тому на мундир. Дрожащими руками налил в другую кружку — толстостенную, расписанную грубыми цветочными узорами. — Кваску, паныч, не угодно ли?

— Благодарю… Воды достаточно. — Митя аккуратно убрал «предательскую» чашку из-под жадно протянутых рук хозяина.

— Вода у меня особенная, колодец копать анженера с городу выкликали — с самой страшенной глубины воду поднял, ни у кого такого нет. — продолжал бормотать Остап Степанович, норовя вновь дотянуться до чашки. Митя, словно невзначай, переставил ту на другую сторону — пальцы Бабайко схватили воздух. — Надоть вам одразу было до меня ехать, а не по деревне вештаться: сынка-от нового полицмейстера ублажить — самое милое дело!

Ингвар одарил Митю таким презрительно-негодующим взглядом, будто тот сам требовал от Бабайко «ублажения». Петр неожиданно скривился тоже, но кажется, в его гримасе было больше зависти.

— Мой отец не полицмейстер. — процедил Митя, от злости даже замешкавшись убрать чашку от рук Бабайко. — Он начальник нового губернского департамента полиции! В прямом подчинении министру внутренних дел!

— Ты дывы, яка цаца! — обрадованный лавочник прижал чашку к груди как родную. — От и правильно, полиция — первейшее дело, покы мужик у нас вовсе не изнахалился, как у немцев али шведов каких!

— Чем вас не устраивают немцы? — немедля бросился в бой Ингвар.

— А тем, что у них простой мужик — а мнит об себе, нибы он така ж сама людына, як и пан, або купец какой! — отрезал хозяин дома.

Поручик одобрительно хмыкнул и многозначительно покосился на Ингвара.

— Ось вы изволили буваты по заграницам, панычу?

Митя помрачнел: прошлогодней поездки с отцом в Германию он бы тому и сейчас не простил — если б с тех пор не накопилось новых обид. Все его тогдашние мечты о знакомствах с кровными потомками Локи, Хеймдаля и Фрейи в берлинских светских салонах (может, даже с любимым внуком Одина — самим кайзером Вильгельмом!), обернулись отцовскими беседами с воняющими пивом начальниками участков, полицейскими, и многочасовыми бдениями над картотеками преступников. А на встречу с кайзером отец пошел сам! Сказал: детям там нечего делать!

— Не бывали? Ничого, побываете ще, какие ваши годы! — лавочник снисходительно покивал Мите. — Я вот кажинный год езжу по свинскому делу… Насчет щетины свиной. И шо там робыться — це ж страх! Кожинный праздник одевают спинжаки… нибы и не мужики, а паны якись! Секиры эти свои… ну нибы-то топоры, от як у Свенельда Карловича, за спиной подвяжут, мадаму под ручку — и ну по трактирам бузить! Своими глазами бачил як один такой на стол взобрался — и давай хаять: и правительство, и купцов, и кого попало! А другие ему орут, да секирами в пол стукают — одобряют, значит! А полиция токмо смотрит и никакой управы на них не имеет: кажуть, що они того… вольные дружинники, ци, як их…

— Хирдманны. — глядя на лавочника исподлобья, процедил Ингвар.

— У нас-то за таковые дела в ухо мужику залепишь, али пана урядника покличешь, щоб прописал неразумным на съезжей для успокоения… так ведь знаходятся канальи, прям в глаза объявляют, что их, де, бить нельзя, грамотные оне! И на то государя-императора воля есть!

— Правильно говорят! Вот спросите Митю, он разбирается! Я и домочадцев ваших на уроки приглашаю. В торговом деле грамота нужна… чтоб хоть вывеску правильно написать. — явственно намекая на надпись у входа в лавку, ехидно предложила Ада.

— Благодарствую. Мне хватает, а домочадцам моим и вовсе без надобности — их дело волю мою сполнять. — Остап Степанович обидчиво поджал губы. — Я, ясная панночка, государям нашим не указчик, а токмо мужика бить треба. Ибо есть он быдло, а скотина, якщо небитая, так обленится да изнахалится, шо и власть предержащих почитать перестанет. Тому якщо грамотных и впрямь бить нельзя, так звыняйте, учебу я вам тут учинять не дам.

— Вы лишаете деревенских образования, а потом они у вас… в ведьм верят! — порохом вспыхнул Ингвар. — Да и вообще… вы деревне не хозяин!

— А хто ж я? — искренне удивился Остап Степанович. — Подати за всю деревню вношу, потим вже сам з мужичков збираю. Землю в аренду взять — у меня, подработать на пристани — тэж, товару в лавке в долг — знов до мэнэ. Хто ж хозяин, як не я? Зато порядок: ни волнениев, ни недоимок! А що до ведьм… так поди в них еще, не поверь!

Глаза Ингвара полыхнули фанатичным огнем, он открыл было рот…

— В ваших словах немало разумного! — томно протянул Митя. — Я про битье… Вы ж и сами, если не ошибаюсь, крестьянского сословия?

— Думаете, меня-то не били, панычу? — вскинулся хозяин дома. — Я ведь из бывших крепостных Шабельских! К самой сестрице старого пана ще маленьким був в казачки взят, потим и в доверенные вышел. Багато чого об ее делах знал: а все едино, шо не по ней — под хлыст, на конюшню. И правильно! От того потом и сам в люди выбился, и мужиков держу во как! [18] — он потряс сжатым кулаком. — А от свободы мужичью зло. При покойном-от государе дали свободу, так нет, шоб кланяться и благодарить, бунтовать вздумали! Землю им подавай! Може, их ще булками сладкими кормить, покы они полежат трохи? А панночку-то мою, тетеньку батюшки вашего, Родиона Игнатьевича, значится… вбылы панночку! Як щас помьятаю: стоять они на крылечке высоком, и дедушка ваш с бабушкой, и батюшка с супружницей — уже и вы, Петр Родионович в ту пору народились, да только матушка вас в доме, с нянькой оставила… ну и тетушка, та впереди всех, як положено. А под крыльцом мужичье — злые, с вилами, с дрекольем, оруть… А только она на них як глянет — они и притихли. Говорить зачала, стыдить… а тут — пиф-паф! Она с крыльца-то — брык! Мы подбежали, а она в пыли лежит — и дырочка черная, махонькая, точно меж бровями, да крови струйка! Як есть мертвая! Поверить невозможно!

«В ведьм — верите, а что женщина с дыркой во лбу умерла — поверить не могли? А ведь Петр в конюшне как раз и говорил о «старой ведьме», что «эгоистично» попала под пулю» — подумал Митя.

— Двадцать лет як тетенька-от померла, вот и нет вашему семейству счастья! А все мужичья свобода. Давайте, вчить их, панночка, може, они ще кого вбьют. — торжествующе заключил Остап Степанович, и сложил руки на пузичке, всем видом показывая: что хотел — доказал, попробуй — оспорь!

«Всякие семьи видал, но чтоб покойная тетка… или как там Капочка с Липочокй говорили… бабочная тетушка… составляла всеобщее счастье? Разве что от нее ожидают богатого наследства? Но тогда для счастья живая тетушка не нужна, а вовсе даже наоборот» — снова подумал Митя.

— Благодарим за сочувствие в наших страданиях. — Зинаида произнесла это так, что Остап Степанович невольно вздрогнул и проехался задом по скамье, отодвигаясь от нее подальше. — Только покойную застрелили, а огнестрельного оружия ни у кого из крестьян не было.

— Було — не було, теперь не разберешь. Бунтовали? Виноваты! И правильно тогда зачинщиков-от повесили. — отворачиваясь, пробубнил хозяин дома. — Що це мы про давние дела-то заговорили… Угощайтесь, панычи! Все свое, домашнее…

— Я, пожалуй, оставлю вас ненадолго. — Митя решительно поднялся.

— Та звычайно ж… Ось там, за сиренью, бачите кущи? Будочка будет деревянная…

— Надеюсь, ее вы на ключ перед отъездом не заперли. — процедил Митя — мужиков и впрямь надо бить! По крайности, одного конкретного, позорящего его при дамах!

— Та не, панычу, як можна! — обиделся хозяин. — Просто запретил бездельникам моим даже носа туда совать — будет с них и выгребной ямы. А то все для гостей, для начальства держу: чистенькое, аккуратненькое, к примеру, ежели батюшка ваш изволит…

«Нагадить…» — мысленно закончил Митя, и подумал, что и неплохо бы над лавочником это самое проделать, желательно в переносном значении, не в прямом. Не понравился Мите Бабайко, совсем не понравился. Ни порядки в доме не понравились, ни запах. Он сдержанно кивнул и заторопился прочь.