Глава 28. Гибель гардероба
Гаечный ключ выпал из рук — провалился внутрь седла и стукнул по пальцу, но Митя толком и не почувствовал. Он вытер заливающий лицо пот — и огляделся. Отец был жив — это Митя увидел сразу. Стоял, цепляясь за своего паро-коня, припавшего на изломанную ногу, словно автоматон преклонил колено, и хрипло, загнанно дышал. Свенельд тормошил Ингвара — тот скреб пальцами по земле, пытаясь подняться, и громко стонал.
Рядом с завалившейся набок паро-телегой лежали двое. Многократно перееханный поперек и пару раз вдоль Гришка еще пытался шевелиться, скреб когтями по земле. И вылетевший из седла стражник — тот не шевелился вовсе и гораздо больше походил на мертвого, чем настоящий мертвец. Глаза его были накрепко зажмурены и открывать он их явно не собирался.
— Alles! — выкрикнул седок паро-бота — его автоматон бухнул ножищей в последний раз. Под стальными «ступнями» расползалась нестерпимо смердящая черно-коричневая жижа… и эта жижа — волновалась! Бугрилась пузырями, пучилась, булькала, тянулась во все стороны омерзительными отростками — жижа… жила! Митя показалось, что прямо посредине нее мелькнул… глаз!
— Все целы? — отец нашел глазами Митю на автоматоне — и шумно выдохнул. — Спирт у кого-нибудь есть?
— Heir, mein Herr! Guter deutscher Schnaps![21] — лихой старичок с готовностью сорвал с пояса фляжку.
На подгибающихся ногах отец доковылял до навьев, походя пнул сапогом прикидывающегося мертвым стражника, заставляя того ожить и торопливо отползти прочь — и принялся скупо и аккуратно поливать мертвяков из фляжки.
— Guter deutscher Schnaps! — теперь тот же возглас старичка был полон истинного трагизма.
У отца в руках ломались спички — он чиркал одной, второй, третьей, пока, наконец, на кончике не затеплился огонек… и тогда отец просто уронил спичку в спиртовую лужицу. Вспыхнул синий огонек… и побежал по тонким «дорожкам». Останки мертвяков отчаянно задергались в огне, воздух дрогнул, словно принимая беззвучный вой. И все стихло. Зато заорал отец:
— Средь бела дня! И серебро их почти не берет! Что за мертвецы такие!
— И в роще умрун средь бела дня. Ах да, простите, батюшка, я совсем забыл — я же его выдумал! — словно сплевывая, процедил Митя.
— Право же, Митя… не ко времени вы! — укоризненно пробормотал Свенельд Карлович, помогая Ингвару сесть.
Митя воззрился на него возмущенно: вы бы, господин Штольц, с братцем… спасенной царевной, нянчились, чем другим замечания делать! Даже увернуться от мертвяка не смог, не то что ударить!
Ингвар посмотрел на Митю, густо покраснел, вскочил… покачнулся… но оттолкнув руку брата, поковылял к паро-телеге, напоследок одарив Митю ненавидящим взглядом.
Тот досадливо цокнул языком: не дело, чтоб по лицу светского человека читал каждый провинциальный мальчишка. Все-таки и его самого эти мертвяки… можно сказать, выбили из колеи. Совсем как паро-телегу.
— Ingvar, mein Junge, shneller! Mal sehen was da ist![22]— старик с ловкостью обезьяны соскочил с паро-бота и заспешил к покалеченному автоматону.
— Нож ты все же носишь. — отец протянул выдернутый из борта паро-телеги Митин нож. — Только бросать разучился.
— Я боялся попасть. — очень сухо обронил Митя.
— О да, для Ингвара получить тоненький ножик в ногу, конечно, ку-уда страшнее, чем быть сожранным мертвяком. — иронически протянул отец. — Да и самому бы не пришлось гаечным ключом отбиваться.
Митя только передернул плечами: пусть думают, что он боялся поранить Ингвара. Не объяснять же, что попасть он боялся в мертвяка.
«А ведь так и убьют. — отчетливо понял он. — Вот замешкаюсь, потому что не хочу — и убьют, загрызут попросту, и не будет ни возвращения в Петербург, ни балов, ни новых жилетов от «Генри». А не замешкаюсь и упокою… Как же я попался, как жутко и глупо я попался!»
Словно в подтверждение этих его мыслей с небес донесся скрипучий каркающий смех. На фоне ярко-голубого неба парил похожий на крест крылатый силуэт. Кто-то мог бы подумать, что это орел или гриф, но Митя-то точно знал, кто там. Словно для того, чтоб развеять уж все сомнения, тварь сложила крылья, стремительно падая вниз. И распахнула их вновь только над самыми головами, обдавая испуганно присевших людей запахом нагретых перьев и раскопанной земли. Пронеслась над ними, едва не мазнув Митю по лицу краем черного одеяния. И тяжело хлопая крыльями, снова пошла вверх.
— Мара. — тяжело проговорил отец. — Да еще и рыжая. Надо полагать, та самая, что в поезде… И та… — он вопросительно поглядел на сына, вспомнив, что тот пытался рассказывать о маре в поместье.
Митя только оскорбленно выпрямился в седле и отвернулся.
— Ингвар с герром Лемке… — Подошедший Свенельд Карлович кивнул на старичка-германца, любовно заматывающего порванную мертвяком трубку на ноге паро-коня. — …ваш автоматон слегка подлатают, но этого хватит только до мастерской. Так что позволю себе пригласить вас, Аркадий Валерьянович, к нам в имение. У нас мастерская есть.
— Мда-с… Очень ваш механик вовремя появился. — пробормотала отец. — Да и вы, Свенельд Карлович, весьма… хм, сильны. Мертвяка голыми руками…
— За Ингвара испугался. — слегка смущенно ответил германец.
Митя только злорадно улыбнулся: господин Штольц думает, что батюшка ему комплемент сделал? Наивное дитя Одина! Уж Митя-то отца знал: сейчас у него в голове с неслышным шелестом обрушиваются все предыдущие построения относительно двойного убийства. И в первую очередь, что связано оно с пропавшим докладом по делам железнодорожным, а вовсе не с местными проблемами. Вместо отброшенной версии рождается новая, где есть место и мертвяку в роще, и рыжей маре, и следам паро-телег… и подозрениям к их владельцам.
Митя ухмыльнулся снова: еще злораднее. Батюшка так гордится собой: дворянство выслужил сыскным талантом, имение… А только в деле сыска никчемный светский сын его обогнал: Митя-то уже и про господина Бабайко знает… и что рыжая мара к здешним делам никакого касательства не имеет. И от Митиного расположения зависит: рассказывать отцу или нет. Он еще хорошенько подумает, стоит ли!
— Везти тела на станцию уже не имеет смысла. — продолжал отец, глядя на еще полыхающее пятно посреди дороги — все, что осталось от двух оживших мертвецов. — От них уж сама Жива толку не добьется, не то что местный малокровный целитель. Так что с благодарностью принимаю ваше…
— А багаж? — перебил Митя, только что давший зарок не говорить отцу ни слова, пока не услышит извинений. — На мне даже сейчас чужая сорочка!
— На мне, честно говоря, тоже… — отец явственно растерялся. — Право, даже не знаю… — он перевел взгляд с оставшегося без лошади стражника на урядника с его каурым.
— Я вас, ваше высокоблагородие, одних не оставлю! — мгновенно подобрался Гнат Гнатыч. — Багаж и почекать може, а з вами два паныча молоденьких. Ну как знов якась нежить привяжется? Да и третьего нашего сыскать надобно, куды он там утек…
— Може и схарчили его уже! — немедленно вставил уцелевший стражник.
— Мовчи вже, трусло несчастное! — урядник замахнулся на него хлыстом.
— А чего я мог-то, Гнат Гнатыч? У меня, вона, даже ножиков, как у их высокородия, нету.
«Потребовались ожившие мертвецы, чтоб местные начали величать отца «высокородием». — меланхолично подумал Митя.
— Придется вам мою сорочку взять, Аркадий Валерьянович! — устало улыбнулся Штольц. — Мите тоже что-нибудь подберем. Он у вас герой: не струсил, не растерялся.
— Все мои рубашки к Митиным услугам! — раздался звонкий от ревнивой злости голос Ингвара, и он выразительно оттянул рукав собственного простонародного безобразия, измаранного в пыли, копоти, и брызгах мертвяка. — Правда, все они несколько… немного совсем… в машинном масле… не отстирывается уже… — и с явным наслаждением уставился в перекошенную Митину физиономию.
— Ингвар! — раздраженно перебил его старший Штольц и торопливо заговорил. — Бери господина стражника в кузов. Я тоже с Ингваром поеду, ваш автоматон лучше не перегружать.
Отец взобрался в седло и бережно потянул рычаги. Пусть и с неприятным клацаньем, но автоматон ожил.
— Вы молодец, Ингвар! — радостно крикнул отец, выводя автоматон на дорогу.
«Для этого плебея у отца похвала нашлась, не то что для родного сына. Да если бы не здешняя дорога, паро-конь бы и шагу не прошел!» — глядя на шумно припадающего на переднюю ногу и то и дело брызгающего кипятком автоматон, скривился Митя.
— Я так понимаю, с Ингваром ты тоже не поладил? — скрежещущий отцовский автоматон поравнялся с Митиным. — Да что с тобой такое? Солнышко светит, мы выжили… а могли ведь остаться тут, как те двое несчастных…
«И тоже потом восстать?» — мелькнула мысль, но Митя только тряхнул головой, отгоняя: даже думать об этом было омерзительно — до тошноты, до ледяной ломоты в костях.
— Если уж вы сами понимаете, что тут опасно, отпустили бы меня в Петербург, к бабушке. — сквозь зубы процедил он.
— Бросишь меня? За бабкину юбку прятаться побежишь? — помрачнел отец.
— Я думал, вы сами хотите защитить своего единственного ребенка. — сладко протянул Митя.
— Какой ты ребенок! Шестнадцать скоро, дед твой покойный в этом возрасте уж в сторожах ходил, а к семнадцати околоточным надзирателем стал. Времена тогда, конечно, другие были, ну да какая разница! Неужели тебе самому не интересно, кто за всеми здешними делами стоит?
— Совершенно не интересно. — равнодушно бросил Митя и злорадно подумал: «Тем паче, что я-то знаю… а не скажу! И плевать, что это глупо! А постоянно сына попрекать, теперь вот тем, что я не околоточный — это хорошо? Сами докапывайтесь!» — Мне сейчас только одно интересно — я со всех окрестных помещиков сорочки переношу, пока мы багаж со станции получим? Может, уж проще сразу новых из Петербурга заказать, все быстрее станет? — и ускорил паро-коня, стремительно обгоняя искалеченную машину отца.
— Только о тряпках и думаешь, чисто девица! — крикнул тот вслед, но Митя уже умчался вперед.
Пугнул каурого урядника, обогнал паро-телегу, мстительно швыряя пыль из-под копыт в лицо Ингвару. И понесся дальше клацающей механической рысью. Дорога поднималась в гору, Митя бросил паро-коня вперед, взлетел на пригорок — и рванул рычаг автоматона так резко, что чуть не вылетел из седла.
— Что? — каким образом отец на своем покореженном паро-коне оказался рядом, обогнав остальных, Митя не знал и не интересовался. Он только поднял руку, указывая вперед, но отец уже и сам видел.
Впереди был перекресток — дорога, по которой они ехали, встречалась с другой, поуже, но такой же гладкой и ухоженной во всем… кроме перегородившей ее разбитой телеги. Обыкновенной, не паровой. Борта телеги выломали, так что во все стороны торчали острые щепы. Оглобли, совершенно пустые, были искорежены и висели лохмотьями, будто их погрыз гигантский кролик. И никого — ни возницы, ни лошадей. Только странно знакомые ящики и баулы вывалены в дорожную пыль.
Не дожидаясь отца, Митя тронул автоматон и подъехал к телеге. Большинство коробок было вскрыто — не ножом, а будто их когтями рвали или грызли. У тележного колеса натекла темная лужа. Над ней, сыто звеня, кружили мухи. Земля вокруг была так взрыта, что не поймешь, кто тут топтался. Только у края лужи четко отпечаталась босая ступня — детская.
— Да… — сказал подъехавший сзади отец. Молчаливые Ингвар с братом стояли у него за спиной — им явно было не по себе. Урядника и вовсе не было видно. — Да… — отец нагнулся к распотрошённой коробке — и вытащил из нее завернутую в солому паровую яйцеварку. Следом выпала механическая кофемолка с отломанной ручкой. — Это наши вещи. Я просил начальника станции, чтоб он при первой же оказии отправил. Сдается, это она и была. — он наклонился над другим ящиком — и зло хмыкнул, глядя на осколки стекла и обломки проволоки. — Оборудование, что я привез из питерского департамента, вчистую разломано! Ящик с книгами и амулетами тоже.
Митя выпрыгнул из седла и бросился к громадному дорожному сундуку, больше похожему на шкаф. Рванул крышку — безжалостно, с мясом выдранные замки только жалко клацнули. Крышка отлетела в сторону, открывая отделанное кожей нутро — с вешалками для сюртуков и брюк, и ящиками для белья. Митя замер.
Все его сюртуки были безжалостно иссечены: без рукавов, с раскромсанными полами и изувеченными воротниками. Панталоны разрублены пополам — будто их растягивали, а потом рубили шашкой, одни за другими. Митя дернул ящик с сорочками — ременная ручка осталась у него в руке. Рыча и обламывая ногти, он потянул ящик на себя… и под ноги ему посыпались мелко посеченные белые лоскуты.
— Эта была французская. — сжимая в кулаке откромсанный с чудовищной яростью манжет, прошептал он. — Лионский шелк. — и вдруг издал протяжный, вибрирующий смешок.
Отец и Штольцы поглядели на него с одинаковой брезгливой жалостью, кажется, принимая смех за истерику. А Митя уже хохотал в голос — потому что теперь он знал не только про Остапа Степановича, который стоял за разгулом навий в окрестностях, и за убийством путейца с сыном, наверняка, тоже. Он знал и тех, кто стоит за самим Остапом Степановичем!
Был только один человек, способный не тронуть дорогую домашнюю машинерию, но уничтожить полицейское оборудование… и искромсать Митины бесценные сорочки. Алешка Лаппо-Данилевский, вот кто! Наверняка не сам, а по указу своего папеньки. Точнее, отцовские вещи — по отцовскому указу, а Митины — по велению собственной завистливой душонки!
Одного только Митя понять не мог — для чего им все это надо?