Глава 30. Даринка-невидимка

Движение за спиной было таким легчайшим, что казалось, там возник не живой человек, а тень.

— Теперь я знаю, как те следы от паро-телеги исчезли. — не оборачиваясь, бросил Митя. — Э-э… ты заставила исчезнуть. — он недовольно поморщился. Деревенской девке все равно, но язык светского человека должен быть изящен и точен. Человека с неправильной речью даже правильная одежда не спасет.

— Та ты шо, панычу! Як же я це зробыла? — насмешливо… не то чтоб сказали, прошелестели сзади.

Митя снова поморщился от недовольства собой.

— Так же, как заставила урядника тебя не заметить! — выкрутился он.

— Ото ж ба, як ты все складно сам себе про меня разъяснил! — тихий голос ее звучал откровенной насмешкой.

Слишком уж она ехидна для крестьянской девчонки. Мите ничего не оставалось, как перейти в наступление:

— Вижу, как ты выполняешь обещание ждать меня у Шабельских!

— Ой, панычу, так я зараз пиду! До Шабельских. Там почекаю.

— Стоять! — он уже привычным движением сцапал девчонку за косу и затащил под прикрытие автоматона.

— У тебя, паныч, метода такая — за волосся тягать? — пропыхтела она, пытаясь выдрать свою тощую косицу из его рук. — Самая что ни на есть мужичья!

Это было обидно. Настолько, что он чуть не выпустил куцую косичку из рук. Потом вспомнил, что светский человек не беспокоится мнением простолюдинов, и обмотал косу вокруг запястья, заставив девчонку согнуться в три погибели.

— Хрест-то мой виддай. — неукротимо пропыхтела она.

— Отдам. — согласился он. — Как получу, что мне нужно — так и отдам.

— Обещался: как приду — отдашь. — упиралась девчонка.

— Так ты ж и не пришла! Ты попалась! — ласково пропел Митя, для убедительности дергая ее за волосы.

— Ну, и що тоби треба? — смирилась девчонка.

— Давно бы так! — победно ухмыльнулся Митя, отпуская ее волосы. — Мертвяков.

— Поди да накопай. — проворчала она.

Митя многозначительно протянул руку к косе — девчонка торопливо прикрыла ее ладонями.

— Как там тебя… Даринка! — проникновенно начал он. — У вас по всей губернии нежить людей убивает.

— Так уж и по всей! — фыркнула неукротимая девчонка.

— Если я и преувеличил, то не на много. — отрезал Митя и… даже на миг замер с неприлично приоткрытым ртом. Опомнился и закрыл его так торопливо, что щелкнул зубами.

— Споймав? — сочувственно спросила Даринка.

— Кого? — рассеянно отозвался Митя.

— Ну так блоху! Сирко наш, пес дворовый, так блох ловит.

— Нет… — столь же рассеяно отозвался Митя. Сельские потуги к остроумию его не задевали, потому что он и впрямь поймал, не блоху, но мысль: а ведь навья в розовом платье, напавшая на Гришку, тоже попадала в общий ряд разбушевавшейся нежити. И там тоже… тоже были детишки! Двое! В окне! Стояли, тесно прижавшись друг к другу… А запах, отлично слышный Мите и не замеченный остальными… это ведь их запах он принял за вонь навьи! Слишком он был сильный для одной мертвячки!

Это что ж выходит? Навья на вокзале, убиенные путеец с сыном, умрун в роще, призрачные детишки у дома Остапа Степановича, снова путеец с Гришкой, только уже в роли поднявшейся нежити… Многовато для несчастливой случайности… зато в самый раз для раздела «Об умышленном пробуждении навий и нечистой силы с целью нанесения вреда жизни либо имуществу» имперского Уголовного уложения. И в трех из четырех случаях отец и Митя были рядом, ну а четвертый, закончившийся смертельным исходом… А нужны ли были господину Бабайко… и стоящим за ним Лаппо-Данилевским Гришка с отцом или… их просто приняли за других? Вчера утром (неужели только вчера?), исправник не верил, что они с отцом и впрямь хозяева имения. Всё подозревал, что убили несчастных, чтоб бумаги забрать да поместьем завладеть, пользуясь сходством. Гришка самому Мите ровесник, да и путеец на отца смахивает… для знакомцев сходства нет, а ежели по описанию узнавать — ошибиться можно. И ошиблись. Только наоборот: путейца с Гришкой приняли за Митю и его отца. И пролетка, которой так удивлялся покойный, на самом деле приехала за… ними? Чтобы увезти на смерть… их?

Ледяной холод продрал по позвоночнику, Митя повел плечами, с немалым страхом понимая, что прав. На багаж ведь их тоже напали — чтоб не дать отцу добраться до привезенных из Питера следственных амулетов. Сына Лаппо-Данилевский отправил, не кого-нибудь… на свою же беду… Так, Митя, табань, как говаривал загребной в Речном клубе, не сходится. Это что же… здешняя банда мазуриков из высокомерного дворянина и деревенского богатея из бывших крепостных, обнаглела настолько, что… пыталась убить главу новосозданного губернского полицейского департамента? Да это вовсе обезуметь надо… если только… Если только они знали, что отец — и есть этот глава! Тот ведь никому о своем приезде не сообщал, да и представлялся всего лишь «новым здешним помещиком».

«Говорил я, что скромность до добра не доведет!» — злобно подумал Митя, и повернулся к девчонке:

— Дело в нашем поместье, верно? В том, что у него появился нежданный… и нежеланный хозяин? И что вы там такое творите, за что и убить не жалко?

— Чого «вы-то»? Я тут и вовсе ни до чого!

— Ты знаешь! Все знаешь! — ни мгновения не сомневаясь, обвинил ее Митя. — Говори, ну! — он тряхнул девчонку за плечи.

— А меня потом — раз, и нема! — она выразительно провела большим пальцем по собственной тощей шее. — Ни, панычу, мени тебя жалко… — по выражению мелкого личика понятно было — нисколечко не жалко. — Але ж себя всяко жальче!

Митя скривился: ну и где те преданные холопы, а в особенности — красавицы холопки, времен давних, что жизнь без колебаний отдавали за господина? Вымерли вместе с крепостным правом, остались только вот такие Остапы Степановичи да Даринки?

— Вот себя и пожалей! — прошипел Митя, зная, что сейчас в его интонациях звучит что-то гадючье — так и отец шипел, когда пойманных убийц уговаривал сознаться, не устраивать сыскарям лишних трудностей. Ну как уговаривал… вот как он сейчас девчонку. — Крест не отдам — то и впрямь не беда, в Храме новый возьмешь. Я отцу про тебя расскажу. А отец мой — самый главный полицейский на всю губернию. — Митя невольно сморщился: всегда стыдился отцовской службы, а теперь приходится за нее прятаться. Хотя отец сам виноват, так что даже справедливо. — Рассказывать не мне будешь, а ему, и не на заднем дворе, а на съезжей, да под кнутом.

— Маленькая я, кнут — не по закону! — девчонка ощерилась зло, по-крысиному.

— Убивать — по закону? Мертвых поднимать — по закону? — взъярился Митя — последнее бесило особенно. Вот хотелось быть сдержанным и равнодушным, хотя бы внешне, но… не получалось. Его трясло от ярости и омерзения, сильнее даже, чем когда он увидел свой изувеченный гардероб! — На тебя и розог хватит, а вот семейству твоему… Есть ведь у тебя семейство? Наверняка есть, на сиротку не похожа. Вот с них его высокоблагородие и спросит, да не так как я с тебя, а как положено. Замешаны ли? А не замешаны, так знали ли? А ежели знали — почему не донесли?

— Они не при чем. — девчонка с мрачной угрозой глядела на него исподлобья, и глаза ее поблескивали, будто волчьи.

«А ведь ей страшно!» — с ликованием понял Митя, и было это ликование так сильно, что на миг проснувшийся в нем самом страх погас, как залитая водой свеча.

— Кто ж поверит? — улыбаясь особенно гнусно (день перед зеркалом — эта улыбочка ему легко далась!) процедил Митя.

— Не можу я тебе ничого сказать! — уже окончательно ломаясь, взмолилась девчонка.

— А показать? — мгновенно ухватился за ее оговорку Митя.

Стояла. Молчала, ленту линялую в косе теребила. Наконец тягостно вздохнула и едва слышно шепнула:

— Бери коня своего железного и на кладбище приезжай, что за деревней. Дорогу найдешь? У ограды тебя ждать буду.

— На-а-а кладбище? — недоверчиво усмехнулся Митя. Просто роман тайн. Деревенский. — Небось, в полночь?

— Зачем в полночь? После заката приходи, в полночь — уже поздно будет. — рассудительно сказала девчонка и повернулась прочь, давая понять, что разговор окончен.

— И что мы на кладбище делать будем? — все еще с усмешкой спросил Митя.

— Бабку провожать, Оксанину. Ну Оксана… яка тебя з ночной вазы молоком поила. У их семейства долги дюже большие… Только смотри ж… — она погрозила ему тощим кулачком. — Батьке своему донесешь — ничего не узнаешь, уж я позабочусь! — и пошла прочь, волоча свою тяжеленную корзину, неспешно огибая снующих по двору людей. Те скользили мимо нее взглядами, будто и не видели. Или и вправду не видели?

— Панычу, вы ще тут? Коня своего железного ще не обиходили. Подмогнуть, може? — из-за стального плеча автоматона выглянул удивленный урядник — и пришел он явно не от конюшни, а со стороны дома.

Только тогда Митя задумался, сколько он и девчонка простояли посреди двора — и почему их никто не потревожил?

— Свенельд Карлович до кабинету зовет: откушать, чем Бог послал. — продолжал болтать Гнат Гнатыч. — В столовой накрывать не стали — Катерина-то здешняя, думала, хозяева с гостевания дён пять не вернутся, от и не готовила ничего. Да и то сказать… — урядник вздохнул. — При старом пане, першом муже Анны Владимировны, как уедут по соседям, так пока всех не напроведываются, на вечерах не напляшутся, у кажной роще пикник с дамами не устроят, ну и дебош в деревне, уж без дам… домой не вертаются! А и вертаются, так не своими ногами — на телеге привезут! Ото был пан так пан! Справжний! — в его голосе звучало восторженное восхищение.

— Как же нарушение порядка? — поинтересовался Митя.

— Тю! Так то ж паны, не мужики какие: сами нарушат, сами и заплотют. И мужикам с того кой чего перепадает… ну, и нам прибыток, не без того!

Митя остался невозмутим. Урядник вздохнул: не понял, чего паныч питерский насчет его откровений думает, а понять хотелось. Через паныча и до батюшки его подобраться можно: прощупать, чего ожидать от нового начальства, и есть ли способ то начальство… умилостивить. А решит мальчишка отцу о словах неосторожных донести — так и отпереться завсегда можно.

Митя усмехнулся: ему были понятны эти простенькие провинциальные хитрости. Ни размаха, ни блеска, ни серьезной интриги. И это — после Петербурга и причастности к тайнам двора? Почти причастности…

— Говорят, предыдущий хозяин имение и разорил, а Свенельд Карлович восстановил.

— Так разорятся — це ж самое панское дело и есть! Негоже панам гроши считать, не купцы! — наставительно сообщил Гнат Гнатыч. — А от Свенельда Карловича и положения к праздничку не дождешься. Вот увидите еще, как обживетесь: он и исправнику с полицмейстером внимания не оказывает, а как надо чего, так законников нанимает, вместо того, чтоб те ж самые гроши хорошему человеку поднести за помощь. Эх! Что там казать… — махнул рукой урядник. — Не пан, как есть не пан.

— Так он и сам признает. — напомнил Митя.

— Вот и нечего было в помещики лезть! — досадливо огрызнулся Гнат Гнатыч. — Немец-перец-колбаса…

Урядник остановился у парадной двери: за время разговора они успели и автоматон поставить в стойло и к дому вернуться.

— Вы до кабинету идите, паныч, а я уж до кухарки. Пан Штольц хоча и не пан — а простого урядника з собою за стол не посадит. Честь имею! — коснулся фуражки и заспешил обратно на задний двор, к столам.

Митя задумчиво поглядел ему вслед: что б ни творили с мертвяками господа Лаппо-Данилевский и Бабайко, уездная стража б заметила. Если, конечно, им как тем же покойникам — глаза деньгами не закрыли. Да не по серебряной монетке на каждый, а по целой стопке. Казначейских билетов. А урядник подношения любит. Есть о чем подумать.