Глава 31. Под свечами Яблочкова

Митя с любопытством оглядел парадный вход в дом. Митину… отцовскую усадьбу украшали колонны — краска на них облезла, и было ясно, что это не мрамор, а выкрашенное под мрамор дерево. У Шабельских на парадном крыльце возлежали два льва — и впрямь мраморных, но с мордами облупившимися и отколотыми хвостами. Здесь же на тумбах перед широким крыльцом красовались две грубо вытесанные статуи — едва намеченные контуры позволяли опознать в них женские фигуры. От статуй веяло бесконечной и жуткой древностью… а прямо над ними возвышались кованные фонари. Приходилось признать, контраст древности и времен нынешних выглядел весьма… тонко. Даже аристократично.

Зато внутри его никто не встретил: сдается, вся здешняя прислуга разбежалась по собственным делам, нимало не интересуясь вернувшимся прежде срока хозяином. Да и за хозяина господина Штольца, похоже, никто здесь и не считал. Все же слуги — ужасные снобы, всегда рады указать место тем, кого считают недостойными. Когда после смерти maman отец получил повышение, и они перебрались в Петербург, Митя начал часто гостить у Белозерских. Его отправляли в детскую к кузенам, где гувернантка и даже горничные весьма явственно показали, что «полицейского сыночка» они настоящим барчуком не считают. Далеко не сразу обнаруживший это дядюшка рвал и метал: рвал рекомендации, без которых враз уволенных девиц ни в один приличный дом не примут, а метать… метать не пришлось, увидев его закаменевшее в ярости лицо, те сами бежали из дома. Ну, так Митя же — сын настоящей кровной княжны, пусть сам и не кровный, а Штольц кто? Всего лишь «немец-перец». И соответствовать даже не старается. Братец его младший так и вовсе полнейший моветон. Даже удивительно, что таких успехов смогли достичь.

Митя шел по дому, ревнивым глазом подмечая каждую деталь: стулья под аккуратными серыми чехлами с пышными бантами, старинные буфеты, бюро с гнутыми ножками — не столь изысканно и дорого, как в поместье Белозерских, но тоже весьма достойно. А ведь когда-то было еще достойнее: на старинных шелковых обоях виднелись прямоугольные пятна — наверняка раньше там висели картины, распроданные, когда имение начало разоряться. А вот охотничьи трофеи остались: видно, покупателей на головы зубров и старые волчьи шкуры не нашлось. Кипы журналов — германских и российских — наверняка от самого Штольца. Новейший германский каталог паровиков Митю заинтересовал, а на агрономический журнал он скривился.

— Митя, где ты там застрял? — из приоткрытых дверей выглянул отец и тут же кивнул. — А, понятно, возле журналов я застрял тоже. Даже завидую Свенельд Карловичу: есть, что почитать по вечерам. Обязательно попросим парочку, надеюсь, господин Штольц будет так любезен…

Митя посмотрел на отца с возмущением: читают по вечерам только те, кого никуда не приглашают! Он перелистнул «Отчеты Императорской Археологической комиссии», коснулся новехонького, пахнущего типографской краской томика под названием «Киевская старина»… и небрежно обронил его обратно.

— Скука какая… Я просто кабинет искал. Совершенно не у кого спросить: прислуга не балует вниманием… гостей господина Штольца. — с достоинством сообщил Митя, заходя внутрь.

Он не оглядывался, но знал, что отец у него за спиной снова осуждающе качает головой. Ну да какая разница: отец не одобрит его, чтобы он ни делал. А так хоть на вспыхнувшую физиономию Ингвара можно полюбоваться.

— Может, вам в деревне поискать кого-нибудь, чтоб и на паро-коне с вами ездил? — деланно-сочувственно пробормотал Ингвар. — А то ведь заблудитесь в здешних степях… раз уж в доме сами, без прислуги, дорогу найти не можете.

И как назло, ответа, вот такого, чтоб отбрить начисто, в голову не приходит.

— Благодарю. — пришлось просто подпустить в голос холоду. — Паро-конь — слишком ценная вещь, чтоб доверять его… «кому-нибудь». Да вы и сами все понимаете… недаром на паро-телеге ездите. — и нет, не усмехаться, а лишь мазнуть взглядом, будто сомневаешься, что у собеседника хватит ума понять заключенный в словах намек.

Надо же, понял! Покраснел, кулаки стиснул… становясь невероятно, пугающе похожим на… покойного Гришку. Не того, что раззявив пасть с острыми как шилья зубами, с ревом лез на автоматон… а живого и такого же… глупого. Все на место Митю поставить пытался…

Стало как-то… неприятно. Хотя казалось бы, что Мите за дело хоть до Гришки, хоть до Ингвара… разве что изобилие наглых выходцев из низов в здешних землях несколько раздражает.

— Ингвар великолепно починил автоматон! Почти сам, без помощи герра Лемке. — как всегда не вовремя вмешался отец. И с явным уважением поинтересовался. — Мы не слишком обременим вас, Ингвар, если при необходимости приедем за помощью?

— Вам, Аркадий Валерьянович… я всегда помогу. — тот польщенно засмущался, но на Митю посмотреть не забыл — проверил, понял ли тот, кому Ингвар помогать не собирается.

Митя деланно-равнодушно отвернулся. Автоматоны и впрямь не вечны, и механик может понадобится. Вот и с чего Ингвар на Митю обозлился? Тот же ему ничего плохого не сделал! Всё подлость плебейской натуры.

— Даже если б не знал, сразу бы понял, что это кабинет вашего брата! — попытался перевести разговор отец. — На него комната похожа.

— Единственная в доме. — проворчал Митя. Пусть старший Штольц ему нравился, но он брат Ингвара — и будет страдать!

Комната и впрямь изрядно отличалась от остального дома: никаких бантов или безделушек. Только пара кресел, заваленный бумагами письменный стол, простые полки с книгами — и видно было, что книги эти достают, и весьма часто и… широкая стеклянная витрина.

— Та самая археологическая находка? — хмыкнул отец, заглядывая туда.

В витрине лежал древний, полурассыпавшийся от ржавчины меч… но ножны из прелой кожи украшали многочисленные золотые накладки с фигурками оленей и кабанов. Сложенные плотно, один к другому золотые браслеты — каждый со своим рисунком — изгибались через всю витрину прихотливой змеей, а на роскошной и наверняка тяжелой, как рыцарские наплечники, гривне летучие грифоны охотились на мчащихся в ужасе скакунов. Посредине на небольшой подставке — венок из золотых дубовых листьев, тончайших, совсем как настоящие, даже с прожилками.

Митя шумно сглотнул.

— Ведь это десятки тысяч рублей стоит. — ошеломленно пробормотал отец. — Если не сотни. — и еще тише прошептал. — Снова археология… Ты и впрямь следы паро-телеги у той рощи видел?

Митя не ответил, только бросил быстрый взгляд на Ингвара. Сознает ли тот, что милый гость Аркадий Валерьянович, которому Ингвар помочь обещался, сейчас напряженно раздумывает: не причастен ли старший Штольц к призыву навий и убийствам? Чем не подозреваемый: в обрядах древних разбирается, и паро-телега имеется. А столь яро ненавидимый вами столичный франт… Митя самодовольно поправил булавку с серпом в шейном платке (да, он франт!) уже знает и о Бабайко, и о Лаппо-Данилевских. Знает, но не скажет. Потому что участие Штольцев все едино не исключено… Нет! Из вредности не скажет, конечно же, из вредности! Пусть уж батюшка по ложному следу побегает, а Ингвар за братца поволнуется.

— Впечатляет, не правда ли? — на пороге возник Свенельд Карлович с подносом в руках. За ним следовал нагруженный вторым подносом механик паро-бота, все в тех же промасленных парусиновых штанах, разве что шлем и гоглы снять удосужился.

— Oh ja, tolle Sachen[24]! — важно, будто все эти вещи принадлежат ему, кивнул механик, выгружая тарелки с хлебом, соленьями и пресловутой колбасой на стол.

Митя посмотрел на него с неодобрением: неужели Свенельд Карлович разрешит пусть и ценным, но все же работникам сидеть с ними за одним столом? Судя по тому, как решительно герр Лемке водрузил жирный колбасный шмат на ломоть хлеба, сооружая пресловутый немецкий belegtes Brötchen[25], так и есть! Эдак скоро Штольц и кухарку с дворником рядом усадит. А еще хочет уважения от прислуги! Митя презрительно фыркнул — и тут же наткнулся на негодующий взгляд Ингвара.

— Да вы, Свенельд Карлович, супругу буквально… озолотили. — откликнулся отец.

— Она хотела надеть эти украшения на губернаторский бал. Но здесь я решительно воспротивился! Курган, несомненно, царский, но Фригг знает, какими силами обладали те древние цари и сколько тех сил осталось в их золоте? Вспомните хотя б родовые обереги Кровной Знати!

— Золото и впрямь хорошо накапливает Кровную Силу. — кивнул отец.

— Погодите, сейчас получше рассмотрите! — объявил Свенельд Карлович, что-то щелкнуло… загудело… и Митя разом с отцом дружно вскрикнули. С потолка на кабинет обрушился золотистый свет, не оставивший ни единого темного уголка, а золотой венок в витрине вспыхнул и заиграл тысячей бликов.

— Это что… «свечи Яблочкова»? — мгновенно позабыв о такой ерунде как древнее золото, Митя запрокинул голову, щурясь на три… целых три «свечи» с угольными стержнями под прозрачными стеклянными абажурами!

Значит, он не ошибся, в бараке для автоматонов была настоящая «Перунова машина»! В отдаленном поместье глухой губернии!

— Да в Петербурге только на Литейном мосту… — столь же ошеломленно пробормотал отец. — Губерния здешняя… полна неожиданностей.

— Это вы еще неожиданностей здешних не видели! — глухо и как-то утробно проворчал Свенельд Карлович, и поглядел на гостей мрачно, исподлобья. В резком свете электрических свечей его лицо казалось резким, словно бы состоящим из острых углов, а глаза запали черными ямами. Склонившийся над столом механик резко выпрямился, глаза его странно вспыхнули — будто шахтерские фонари в подземных глубинах, а в зажатом меж зубов куске колбасы словно проступила кровь…

Свечи под потолком мигнули раз, другой, заставляя комнату то вспыхнуть ярко, с четко очерченным контуром каждого предмета, то вдруг кануть в сумрак… и снова засветились с равномерным гудением.

Митя сдавленно вскрикнул, отшатываясь назад… Свенельд Карлович стоял прямо перед ним, пристально глядя ему в лицо — и протягивал тарелку.

— Вы, Митя, как наши рабочие, тоже колбасы боитесь? — он сунул тарелку в руки и вернулся к столу, уже обычным голосом, словно бы шутливо жалуясь. — Свечи эти — полезное, и весьма модное изобретение, думал, Анна обрадуется, а она говорит — излишняя роскошь. Вот какая у меня экономная супруга!

— Угу, если без электрических свечей, можно в Ниццу съездить. — пробурчал Ингвар. — А если еще и дороги не обихаживать, так и пожить курортной жизнью месяца три.

— Девять месяцев у себя дома во тьме и бездорожье, чтоб накопить денег на три месяца в чужом удобстве и комфорте… а потом, истратившись, снова вернуться в бездорожье и тьму? — криво усмехнулся отец и тут же негромко закончил. — Впрочем, на некоторых наших господ-дворян похоже.

Митя только передернул плечом: в Ницце повеселее, чем в деревне. Даже если с дорогами и электрическими свечами.

— Надеюсь, любование диковинами заставит вас простить обед… по-походному. Придется есть, что подают работникам.

— После смертельной опасности всегда хочется есть, и не так уж важно, что именно. — вдруг тихо сказал отец и на кабинет пало молчание. Трое мужчин и двое совсем еще юношей, почти мальчишек, не глядели друг на друга, словно вдруг осознав, что живы остались лишь чудом.

А потом вдруг Митя почувствовал себя таким… живым, и таким… голодным, что только воспитание удержало его от того, чтоб схватить кусок колбасы и затолкать в рот целиком.

— Будем радоваться, что на той дороге мертвыми остались лишь мертвецы. — еще тише закончил отец — и принялся решительно намазывать хлеб ярко-желтым, почти как золото, маслом. — Да вы роскошно кормите работников, Свенельд Карлович!

— У меня же паро-боты, так что, как бы это сказать… живых работников немного, могу себе позволить. Их и не найдешь, этих живых, всех господин Лаппо-Данилевский перехватывает. Он паровыми машинами в хозяйстве не пользуется, говорит, не окупается. Сейчас с наймом и вовсе плохо…

— Почему? — энергично работая челюстями, вопросил отец.

Свенельд Карлович замер, точно оцепенев — с маринованным груздем на вилке в одной руке и скомканной салфеткой в другой.

— Так… сложилось… — под отцовским вопросительным взглядом тяжко вздохнул, кинул груздь в рот, проглотил и наконец пояснил. — Здешние крестьяне или на своей земле работают, или кто вовсе разорился, на заводы уходят.

— Как же господин Бабайко? — негромко спросил Митя.

— Бабайко — мерзавец! — решительно отрезал Ингвар.

— Господин Бабайко за работу не платит, ему местные долги отрабатывают. А запутать и насчитать процентов втрое больше, чем сам долг, он большой мастер. — пояснил Свенельд Карлович.

— Местная стража его покрывает! — заявил неукротимый Ингвар и выразительно покосился на отца.

— Давайте вернемся к работникам. — тот никак не отреагировал на выпад. — Мне казалось, для открытия заводов необходима готовая железная дорога?

— Самые предусмотрительные уже здесь. — покачал головой Свенельд Карлович. — Кто первым, до чугунки, пришел, тот потом самые сливки и снимет. В Екатеринославе уже и бельгийцы, и франки. Даже англы есть! Вон, Джон Хьюз еще лет двенадцать назад у князей Кочубеев земли под чугунолитейный завод выкупил, а сейчас в районе Донца угольные шахты ставит.

— Эти-то откуда? — проворчал отец.

Митя скривился: раз уж в свете принято восторженно трепетать перед древней мудростью и поэтичностью Туманного Альвиона, то солдафоны, вроде батюшки, считают правильным кривиться при любом его упоминании.

— Беглые, как правило. Те, кто не поладил с Хозяевами Холмов. — усмехнулся Свенельд Карлович. — Вроде мисс Джексон, учительницы у Шабельских. Вы же видели, как она… некрасива? — невольно понизил голос он. — Даже у нас к некрасивым женщинам общество не слишком милосердно. Альвы же уродства не выносят вовсе. Детей не трогают, говорят, их собственные детишки вовсе не хороши, пока не вырастут и не превратятся в блистательных Дам и Господ. Ну а дальше… — он развел руками. — Единственное, что ждало настолько некрасивую девушку — стать дичью в первый же Йоль, когда Херн-Охотник со свитой выедет из-под Холмов. Отец ее дожидаться Охоты не стал, спрятал девчонку в корабельном трюме, и отправил в империю. Она даже в Петербург с Шабельскими не ездит — боится на кого-нибудь из посольских полуальвов наткнуться. Но при этом сохраняет восторженное благоговение перед красотой альвийских дам. — он грустно усмехнулся.

Митя задумчиво кивнул. В Туманном Альвионе правили альвы. Тамошние Древние — пресветлый Луг, Херн-Охотник, иные — все еще являлись среди них. За исключением Морриган Темной — да и что ей делать среди вечно живущих (если не убьют, конечно!) Дам и Господ из Полых Холмов? Но и к смертным подданым альвийских владык Госпожа Зимы и Покоя не снисходила иначе как по… служебной надобности. Повезло им… Митя вздохнул. Хотя мисс Джексон наверняка считает иначе.

— А сюда капитал тянется, да-с… Тут ведь и глина, и металл, и уголь, и свекла для сахарной промышленности… и сахар для водочной, да и море в губернии свое, в Мариуполе уж вырос изрядный порт. Вот и тянутся в губернию предприимчивые люди, ну а местные, в свою очередь, тянутся в города: оплата повыше, жизнь почище. Местным помещикам в сезон приходится довольствоваться артелями из губерний победнее, вроде полтавской. Но в последнее время наш уезд они обходят — предпочитают в других получать меньше, но только не к нам.

— В чем же дело? — настойчиво повторил отец.

Ответом ему было гробовое молчание.

— Да в суевериях! — вдруг взорвался Ингвар. — Вроде тех, что соль и какие-то там травы ограждают от болезней!

— Ограждают. — с полнейшей уверенностью кивнул отец. — И не какие-то там травы, а полынь и чабрец. — посмотрел в растерянное лицо Ингвара, усмехнулся. — Десять лет назад, в последний мой год службы в Москве, на эпидемию холеры в центральных губерниях отправляли: борьба с мародерством, расследование совершенных под шумок преступлений… Митьку тогда пришлось к матушкиной родне отослать — не тащить же с собой в очаг заразы. — он со вздохом мазнул по сыну взглядом — то ли сожалел, то ли просто воспоминания одолели. Подробностей Митя не знал, но зато отлично помнил, что в Москву они больше не вернулись — именно после той поездки отца перевели в Петербург с повышением. — Больше ста тысяч заболевших, целителей не хватало…

— Помню. — пробормотал Свенельд Карлович. — Тут то же самое было.

— Нас тогда местные знахарки научили солью полы посыпать и травы в комнатах жечь. Кто делал — уцелел, ну а кто с суевериями боролся… — теперь уже отец развел руками, давая понять, что участь последних была незавидна.

— В вечного работника вы тоже верите? — явно не убежденный, обиженно пробормотал Ингвар.

Отец в ответ воззрился вопросительно.

— Местная легенда… — словно извиняясь, пояснил Свенельд Карлович. — Возникла… уж не знаю, когда возникла, сам я о ней услышал года два назад, когда не смог на сбор вишни работников найти. Пшеницу и паро-боты сжать могут, а вишню подавят. Условия я предлагал хорошие, артели соглашались… но стоило им услышать, куда идти, тут же отказывались. Готовы были наниматься на много худших условиях, лишь бы не сюда. Ну я и попросил герра Лемке побеседовать с ними… по-свойски…

— Ja! — кивнул кудлатой головой механик. — Viele, viele Schnäpse![26]

— …и один из артельных рассказал, что будто бы, стоит кому-то из них заболеть, или напиться, или еще как-то отстать от артели в наших местах — и его больше никогда не видят. И будто бы попадают эти люди в некое… место, где им приходится работать днем и ночью, без сна и отдыха, и работа эта длится вечно.

— Хм… Вроде тех людей, что альвы забирают в Полые Холмы? — отец задумчиво побарабанил кончиками пальцев по столешнице. — А господин исправник еще говорит, тихо у вас.

— У нас тихо. — подтвердил Свенельд Карлович. — Из местных все тут, да и из других губерний, насколько я знаю, запросов на розыск пропавших не поступало. Даже если и отстал кто от своей артели, могли к другой примкнуть или вовсе в город на заработки податься. Так что ничего, кроме россказней сезонных работников да их нежелания переступать границу нашего уезда. Да и нежелание это… — он махнул рукой. — В конце концов, работники находятся, просто следует поднять оплату, что, конечно, весьма невыгодно сказывается на цене той же вишни.

— Выдумки необразованных крестьян! — непримиримо вскричал Ингвар. — Вы тут такого… фольклора еще наслушаетесь: вроде любимой местной истории про давно умершую родственницу Шабельских… будто бы та была ведьмою и могла галкой летать над губернией и все про всех узнавать!

— А она могла? — со всей серьезностью поинтересовался Митя. — Что Шабельские говорят?

Бешенный взгляд Ингвара его даже не порадовал.

В голове так и крутились слова Петра Шабельского об эгоистично позволившей себя убить старой ведьме… Странная фраза Даринки насчет долгов в семействе крестьянки Оксаны, владелицы ночной вазы с вензелями… А главное… слова молодого мужика на деревенском причале. Как он там сказал? «Нема часу разговаривать, паныч, а то вечно робыть придется». И то и другое Митя и впрямь тогда посчитал… художественным преувеличением. Фольклором.