Глава 34. Мертвые кусаются
Митя метнулся вперед — и опустил лампу прямиком на сунувшуюся в комнату старушечью физиономию с оскаленными треугольными клыками. Стекло абажура негромко тренькнуло, ударившись о сложенную короной косу, и осыпалось крупными кусками. Электрическая свеча мазнула навью по физиономии. Старуха беззвучно заорала, широко разевая клыкастую пасть — сморщенный черный язык дрожал в неслышном вопле! Митя с размаху ударил оконной створкой — крепкая дубовая рама врезалась в старуху… и гулко треснула. Отколовшаяся щепка вонзилась в мертвый, неподвижный глаз. Навья взмахнула руками — тускло блеснули когти, вздыбились белые рукава савана… и рухнула вниз. Митя метнулся вперед, яростным толчком вбил перекосившуюся створку в проем и защелкнул оконный замок.
Плеснули белые рукава савана и старуха вновь взмыла на подоконник. Всем телом ударилась о стекло — и повисла, как громадная летучая мышь, прижавшись лицом к окну. Из одного ее глаза торчала дубовая щепа, второй, похожий на шарик молочного стекла, неподвижно пялился на Митю, а когти яростно скребли, оставляя на стекле длинные продольные полосы.
Митя метнулся к саквояжу…
Дверная ручка за спиной тихо клацнула… и дверь начала медленно открываться.
Митиному прыжку позавидовали бы австралийские кенгуру. Саквояж полетел в сторону, посеребренный нож блеснул в руке…
— Злякався, панычу? — ехидно поинтересовалась возникшая на пороге тощая девчонка. — Штанци-то сухие, чи як?
Занесенный для стука в стену кулак на мгновение замер…
— Пишлы звидси! — решительно скомандовала Даринка.
Дзанг! Стекло покрылось паутиной трещин под весом навалившейся на него навьи.
— Чи репетуваты будешь: папа, спаси! — погано усмехнулась девчонка, и ее тощее личико показалось и вовсе крысиным.
— Я? — сквозь зубы процедил Митя. «Чтимые Предки и Господь наш Боже, чем же я так перед вами провинился, что вы забросили меня сюда? Надо же, «репетуваты»! Словцо-то какое гнусное! Светский человек «репетуваты» не может!»
Мысли пронеслись в стремительном хороводе… и стихли, оставив после себя ледяное, звенящее спокойствие. Сегодня он прояснит все до конца: и со здешними событиями… и с отцом… и с собой. Митя покосился на настойчиво напирающую на стекло мертвячку — и вихрем вылетел за дверь, захлопнув ее за собой и на всякий случай подперев колонной с бронзовым конем.
— Йдешь, панычу, чи под теми дверями ночуваты будешь? — шепот Даринки доносился с другого конца коридора. А он не услышал ни ее шагов, ни даже движения воздуха.
Митя высокомерно поглядел во мрак… сообразил, что толку от надменной физиономии все равно нет, никто ж не видит… и аккуратно ступая, двинулся следом. Доски у него под ногами едва слышно поскрипывали: вот как у девчонки получается ходить настолько бесшумно?
— Швидше! — влажные пальцы обхватили его ладонь, и Даринка поволокла его вниз по лестнице. Ступеньки взвыли под ногами. — Ох и шумный же ты, панычу!
Митя выдернул руку и принялся демонстративно протирать каждый палец извлеченным из кармана платком. Девчонка едва слышно фыркнула и аккуратно толкнула входную дверь. Высокая и широкая створка медленно и тоже бесшумно, как все, что происходило вокруг Даринки, распахнулась…
— Трррр! Тррррр! Трррр!
Митя отпрянул назад — пространство перед входом заливал мерцающий золотистый свет. В его сполохах то появлялись, то исчезали черные, изъеденные временем бока древних каменных статуй у входа. «Фонари у дверей — тоже электрические!» — восторженно ахнул Митя, теперь уже кидаясь вперед — плевать на мертвецов, это надо увидеть!
— Банг! — мертвячка спрыгнула сверху на вымощенное камнем крыльцо. Ощетинившаяся когтями лапа мелькнула у самого Митиного лица. Отпрянуть он не успел — навья сама шарахнулась назад, сдавленно шипя и прижимая лапу к груди. Припала к земле, растопырившись, точно громадный паук — и снова прыгнула, целясь прямо в распахнутые двери помещичьего дома. С пронзительным скрипучим шипением покатилась кубарем, точно натолкнувшись на невидимую стену.
— Ne serait-ce pas charmant?[27]— пробормотал Митя, глядя на мечущуюся у круга света навью. Мелко ступая обутыми в тяжелые чеботы ногами и широко раскинув руки, как канатоходец над площадью, старуха обходила световой круг по самому краешку, даже носочком не заступая за его границу. Глубоко вошедшая дубовая щепка так и торчала из глазницы, зато уцелевший глаз пялился на Митю. — Похоже, она боится угольных свечей — прямо как перуновых молний! — с восторгом первооткрывателя воскликнул он. Быть может, он даже расскажет об этом отцу — пусть напишет доклад на Высочайшее Имя о пользе электрических фонарей для защиты от навий, глядишь, быстрее из здешней провинции выберется.
— Свезло нам — навить на кладбище идти не треба, сама пришла! — Даринка не отрывая глаз от мертвячки.
Странные у нее представления о везенье.
— Ту женщину, Оксану, что за ней присматривала, она уже загрызла?
— Ох и добрый ты, панычу, прям страх сказать! — мерзко щурясь, протянула девчонка.
Митя только скривился — причем тут доброта?
— Голодная навья будет во что бы то ни стало прорываться в дом. — пояснил он этой дурочке.
— Кажу ж — добрый-добрый…
Словно в подтверждение его слов навья снова кинулась прямиком на световой круг — и снова с яростным шипением откатилась.
— Шо тут коиться? — раздался гневный женский голос — и из мрака вынырнула давешняя бойкая стряпуха. — Шо за шум…
Шея мертвячки скрутилась: лицо вывернулась за спину, а Митя увидел старушечий затылок — блекло-розовая кожа просвечивалась сквозь поредевшие космы. Навья глянула на замершую перед ней стряпуху — руки тетки были все еще уперты в крутые бока — из пасти мертвячки вырвался скрежещущий свист. Без единого звука стряпуха подхватила юбку и дернула в темноту. Навья ухнула — и длинными скачками кинулась за ней.
— Да ну что ж! — как-то неопределенно возмутилась Даринка — и выскочила за световой круг. Митины пальцы на сей раз поймали не ее косицу, а воздух.
Митя замер на пороге. Единственное разумное деяние — вернуться в дом. И запереться в своей комнате. Может, еще проверить, как это отец столь восхитительно крепко спит, когда по фасаду навьи ползают. Мертвячка сожрет стряпуху — отяжелеет, до свету заползет в укрытие, и отыскать ее будет не сложно. А подзакусит девчонкой — так и вовсе обожрется, бери ее голыми руками. Мешало разумному плану лишь одно: пришлось бы признать, что он и впрямь трус. Да и девчонка — единственная, кто что-то знает о здешних делах!
— Говорить с ней после навьих зубов будет затруднительно. — процедил он, ныряя в темноту.
— Пошла! Геть звидси! — стряпуха обнаружилась в распахнутых дверях своей кухни — над этой самой дверью тоже светил электрический фонарь.
«На кухне! Для работников! Эдакая вещь! Ну, это уж и вовсе слишком, Свенельд Карлович!» — Митя расстроился.
Стряпуха жалась спиной к дверям — и горстями кидала соль из мешка прямо в оскаленную морду навьи. Мертвячка металась, отпрыгивая от разлетающихся белых крупинок, жалко, как больной щенок, повизгивала, когда они попадали на серую складчатую кожу… и не уходила, все также жадно протягивая когтистые лапы к стряпухе… и отдергивая их от светового круга.
— А ось тоби! Пишла! — колбасный круг ударил мертвячку в лоб, та припала на четвереньки, слепо принялась тыкаться мордой в землю, наконец нашарила колбасу — и с рыком, как оголодавшая шавка, вцепилась в нее зубами. Запах нагретой травы перебил резкий запах чеснока. Навь взвизгнула, роняя изгрызенную колбасу, раззявила рот и заметалась, точно пытаясь охладить обожжённую пасть. И с протестующим воплем снова сиганула в атаку на световой круг.
— Що стоишь, панычу? — словно сгустившаяся из мрака девчонка запрокинула к нему лицо. — Я-то думала, ты нас, биднесеньких, рятуваты кинешься. Ледве на порох не извелась, дожидаючись. Невже драться с навьей не станешь?
— Ни за какие коврижки! — самым натуральным образом испугался Митя. Он? С навьей? Знала бы эта дура, о чем просит!
— Тобто, не лыцарь ты! — нахально заключила девчонка.
— Ну что ты, я самый настоящий рыцарь! — очень всерьез заверил ее Митя. — Просто ты не принцесса.
Даже если б ему можно было навий убивать — она и впрямь думала, он станет рисковать жизнью ради крестьянской девчонки? Или вороватой стряпухи?
— Не трусь, панычу! — Даринка неотрывно следила глазами за мертвячкой. — Зараз она пийде…
Сговорились они, что ли? Даже дурочка деревенская, не знающая, что свежевылупившаяся навь от живой крови не уйдет, его в трусости обвиняет!
Ночной воздух дрогнул и потек, как течет туман. Из мрака пахнуло ковылем и шерстью, потянуло дымком далекого костра, сдается, засмеялся кто-то… стукнул топор… нечто шумно вздохнуло и затопало… и тихо-тихо зашептали тоненькие детские голоса:
— Скок-поскок, мертвячок…
У Мити невыносимо заломило виски. Казалось, мозг пульсирует, ударяясь об стенки черепа, отскакивая… и колотясь снова… и снова…
— Скок на запад, на восток…
Песенка шелестела над самым ухом, лишая сил, то ли маня идти куда-то, то ли сбежать в дом и закрыться в комнате, подперев дверь комодом…
Короткая злая оплеуха обожгла лицо. Митя схватился за щеку, с возмущением глядя на девчонку.
— Що з тобою, паныч, ты ж, вроде, живой, а не мертвяк? — на бешенный Митин взгляд Даринка ткнула в сторону не слишком чистым пальцем. — Туда гляди!
Мертвячка корчилась. Подпрыгивала на всех четырех, как заводная игрушка, выгибалась, так, что жутко, до излома, запрокинутая шея хрустела, или вдруг замирала, отчаянно впиваясь когтями в землю, словно норовя удержаться на месте.
Голоса, тихие, настойчивые, продолжали манить, звать, притягивать…
— Мертвым холодно в земле, скачут резво при луне… Скок-поскок, под кусток…
Еще разок выкрутившись, как полураздавленный червяк, навь вдруг высоко подпрыгнула, скрестила руки на груди… громко щелкнули суставы! Составила ноги, как гвардеец на параде… и поскакала прочь, складываясь пополам при каждом прыжке, будто перочинный ножик! Скок! Скок! Скок!
— Наконец-то! — выдохнула девчонка, и Митя понял, что все это время они оба не дышали. — Ваш автоматон… Коняку свого парового где дел, паныч? — не дожидаясь ответа, подбежала к обессилено привалившейся к дверной створке стряпухе. — Соль дай сюда! — выдернула мешок у той из рук.
— Та не можна, панночка-видьмочка! — та вдруг попыталась ухватится за мешок. — Мне ж ще пану Штольцу про ковбасу казаты, шо я навье скормила!
— Я все сам объясню Свенельду Карловичу! — Митя наскоро залил под хвост паро-коня воду. Прижал ладонь к напитанным силой кого-то из Огневичей сплетению рун — тепла человеческого тела хватило, чтоб котел забулькал. Запрыгнул в седло, и ухватив девчонку подмышки, забросил себе за спину, разом с мешком соли. Мешок, сдается, весил больше. Глаза паро-коня вспыхнули — и с каждым шагом разгоняясь, автоматон помчался следом за навьей.
— Скажить ему, панычу, как есть скажить! Пять ковбас та тварюка сжерла! Шесть! — донесся следом настойчивый голос стряпухи. — З силью! Та з перцем! Та ще маслица чуток!
Из горла Мити вырвался сдавленный смешок. Автоматон на полном ходу проскочил ворота усадьбы, оставив позади темный, без единого огонька дом. Суета у конюшен не разбудила ни отца, ни Свенельда Карловича