Глава 38. Злодей в черной коже
Митя зло посмотрел на Ингвара. Все он виноват: отвлек. Невозможно было спустить колбаснику дерзость, вот и не услышал ни как дверь открывается, ни как в комнату входят двое. Впереди, горделиво выставив меж разошедшимися полами сюртука обтянутое домотканой рубахой пузцо, возвышался гостеприимный хозяин — лавочник Бабайко. Но гораздо больше его интересовал второй — тот, что аплодировал. Неприятно сознавать, но… пришелец был хорош. Плащ для автоматонной езды, из струящейся, точно маслянистой, антрацитово-черной кожи настолько тонкой выделки, что казался шелковым, ниспадал до самых пят. Высокий ворот поднят, скрывая нижнюю половину лица, а залихватски заломленная шляпа прятала остальное — лишь изредка из-под широких полей загадочным, зловещим блеском сверкают непреклонные, поистине злодейские глаза. Митя чуть не застонал: да это же лучше самого изящного сюртука не то, что от питерского, парижского портного! Вот чего ему самому не хватало! Эдакий загадочный всадник на автоматоне стал бы героем девичьих грез навеки!
— «Рокамболей» начитались, сударь? — поднимая голову от пола, презрительно прохрипел неукротимый Ингвар. — Так это вам не сюда, это вам в Екатеринослав. Фабричные работницы будут в полной ажитации!
— А как же крестьяночки? — старательно давя в себе неприязнь к колбаснику, подхватил Митя. Потому что немец, хоть и дурак, на сей раз прав: не можешь обойти соперника в стиле — сделай этот стиль смешным!
— Крестьяне эдакой дряни не читают! — отрезал Ингвар.
— Ада заботится? — заинтересовался Митя, старательно не обращая внимания на демонического злодея в плаще. — Прелестная девушка! Ну, или по крайности умная. Вы ей нравитесь, Ингвар!
Хотя навряд последнее — показатель ума.
— Я? Аде? — Ингвар на миг позабыл и про неприязнь к Мите, и про нынешнее их печальное положение. — Да что вы такое говорите… Ада, она… — он растерялся, похоже, неспособный даже вспомнить — а какая же она, Ада. — Серьезная! Думает о народе, о его просвещении! А не о всяких… глупостях! Скажете тоже — Ада!
— Плохо вы знаете барышень! — с видом умудренного столичного щеголя вздохнул Митя, старательно не глядя на переминающихся в дверях собственных тюремщиков. — Она — серьезная девушка, вы — серьезный юноша…
— Молчать! — визгливым фальцетом вдруг выпалил облаченный в черную кожу «злодей», невольно делая шаг вперед. — Заткнулись, оба!
— Можно, я им вдарю? — заглядывая в комнату, с готовностью предложил сторож Юхим.
Митя мысленно покивал. Лица вовсе не видно, да и бесформенный плащ скрадывал и рост, и очертания фигуры, и злобные вопли не походили на обычный томный голос младшего Лаппо-Данилевского — но кто еще это мог быть? Не десяток же их, участников «мертво-заводской» аферы, на десяток доходов не хватит, двое-трое — и то уж много! А батюшка-то у Алексея изрядный хитрован: не только за господина Бабайко прячется, но и собственного сынка не жалеет. Приятно все же осознавать, что Митя не единственный сын, страдающий от эгоизма собственного родителя. Мысли о том, что младший Лаппо-Данилевский не страдает, а наслаждается, а старший сыном не рискует, а попросту уверен — ни Ингвар, ни Митя никому уже ничего не расскажут — он старательно гнал.
— Пошел вон отсюда! — рявкнул на Юхима Бабайко, и неприязненно зыркнул на кипящего от ярости Алексея. — Вам, молодые панычи, не про панночек бы зараз думать, а про то, як вы до эдакой жизни-то докатилися. По ночам шастаете, за чужими делами подглядываете…
— …В своем-то собственном имении. — в тон ему подхватил Митя.
Бабайко криво усмехнулся:
— Да-с, с имением нехорошо вышло — только-только справжние гроши пошли, и надо же — хозяева заявилися, будь вы неладны!
— Жадничать не надо было, Остап Степанович. — сказал Митя, копируя наставительный тон отца, каким он говаривал на допросах, излагая фармазонам совершенные ими ошибки. Хотя там-то фармазоны обыкновенно в кандалах на стуле сидят, а не сам скрученный да оборванный на грязном полу валяешься. — И впрямь выкупили бы именье, не было б эдаких… неприятностей.
— Эх, молодый вы ще, панычу, несмышленый! — ухмыльнулся Бабайко. — Якбы я выкупил, так уси заводики тамошние мои были, и мертвяки при них теж. То ж верная каторга! А так… поди докажи! И я — не я, и усадебка — не моя, ни про яки заводики да мертвячков знать не знаю. Вы, панычу, сами виноватые! Знали бы мы, кто ваш батюшка есть — хиба тронули? Пока вы туды-сюды, в имение заселились, по сусидям раззнакомились, мы б усе швыденько и прибрали. Жалко, а що поробышь, з государевым собственным полицмейстером вязаться — себе дороже. Кажуть, он самих великих князей, будто карманников каких: за ворот и пред ясны очи государевы! А уж звычайных князей, да бояр, да дворян, тех и вовсе, прямиком на съезжую перетаскал без счета. И даже поротые среди них есть — одного сенатора из собственных рук плетью охаживал, пока тот во всех злодеяниях своих как на духу не сознался! Признание потом стоя писал, бо сесть ему было аж никак невозможно! А, панычу? Правду люди кажуть, или брешут, про батюшку-то твого?
Митя поглядел на сельского лавочника растерянно. «Государев собственный полицмейстер»? Поротый сенатор? Это что за народные легенды? А отец — их главный персонаж, эдакий благородный разбойник навыворот? Благородный полицейский? Великие Предки, ну и ну!»
— Все правда! — выпалил он. — А бандитов простого звания, особливо тех, кто на него самого покушается, он как мертвяков… без суда и следствия — чик!
— Сдогадался, значится, батюшка-то… насчет мертвяков. — Бабайко тяжко вздохнул. — Чего уж теперь-то скрывать — наши мертвячки. Мы ж как думали: пан соби и пан, даром що з Петербурху. Хто его хватится, особливо ежели б до имения вы не доехали? Аж цельных двух мертвяков на это дело выделили: девку приблудную, да полтавского одного, шо от артели своей отстал. Свеженькие мертвяки, справные, могли б ще робыты и робыты. — в голосе Бабайко послышалось искреннее сожаление. — А твой папаша мертвячку ножичками посек как варнак какой! А потим зятек мой, дурень, що вас про всяк случай на станции караулил, заместо одного пана с сынком зовсим иншего увез! — Бабайко расстроенно махнул рукой. — Мы-то думали: сделано дело, вот и не прибрали ничего… а тут вы! А теперь-то уж шо: ко всему прочему убийства выходють и покушения на особливого государева чиновника, да с семейством… с тобой, то-ись, панычу. Теперь у нас уж выбора нету: либо мы вас з батюшкой… того… либо вы нас. Може, и не сразу — чик! — але ж в каторгу тоже неохота. Так что не обессудь, паныч! — и Бабайко вдруг ему поклонился чуть не в ноги. — А только своя рубаха к телу ближе.
От этого поклона у Мити впервые по-настоящему захолодело в груди, вытесняя и злость, и азарт, и отчаянное желание принять ванну и сменить сюртук.
— Отец вас найдет. — прошипел он. — Найдет и… вы даже не представляете, что он с вами сделает!
Митя тоже не представлял. Да и найдет ли? Пока что отец искал виновных где угодно, но только не в почтенном лавочнике и соседе-помещике.
Из-под низко опущенных полей шляпы Алексея донесся издевательский смешок.
— Найдет, найдет… — успокаивающе покивал Бабайко. — А як же! На то и расчет.
— Пусть он напишшшшет письмо. — прикрывая рот краем воротника и переходя на глухой, зловещий шепот, процедил Алексей. — Куда его отцу прийти и…
— Зачем? — без всякой почтительности перебил Бабайко. — Вещички какой хватит… Вона, хоть платка! Юхим, принеси! Батюшка-то сынов платочек опознает, а, паныч?
— Да этот платок весь уезд опознает — он его уж который день не снимает! Прирос, не иначе. — издевательски прошелестел Алексей.
Митя содрогнулся от гнева и ярости, только теперь понимая, как это чудовищно и унизительно: быть беззащитным в руках зла! Наглого, беспардонного, безнаказанного зла, что сперва твой гардероб безжалостно уничтожает, а потом само же и попрекает, что шейный платок сменить не можешь!
— Ничого, отдерем! — буркнул Юхим, с явным удовольствием сгребая Митю как раз за платок. Грубые пальцы впились в узел. Туго натянувшийся шелк впился в шею, но Митя злорадно усмехнулся… а пусть попробует этот мужик развязать скрепленный булавкой фигурный узел.
Юхим немедленно напоролся на острие булавки, зашипел сквозь зубы, недобро косясь на Митю… выхватил из-за голенища нож и с размаху полоснул. Вжикнуло, шелк треснул, булавка со звоном упала на пол, а прямо на нее рухнул Митя — из груди его вырвался невольный стон. Юхим торжествующе вскинул над головой располосованный платок и торжественно вручил его хозяину.
— За своим-то ребятенком, небось, и зверь дикой прибежит, не то шо государев полицмейстер. — оскалил крупные желтые зубы Бабайко, деловито, как приказчик покупку, уворачивая платок в бумагу. — А записку мы и сами напишем.
— Отец придет со стражниками и вам не поздоровится! — выпалил Митя.
— Пущай приходит. — равнодушно согласился Бабайко.
Ой, как плохо-то! Порой быть правым так… несвоевременно. Он подозревал, что кто-то из полицейской стражи должен здешние художества покрывать — и по равнодушию Бабайко понятно, что так и есть. Покрывают. Скорее всего, урядник. Исправник-то, Зиновий Федорович, уехал. Стражников отец всенепременно с собой возьмет, а кого еще брать, разве что Свенельд Карлович увяжется, сообразит, что братец пропал там же, где и Митя…
«Все пропадем!» — безнадежно подумал он.
— А этих — убить! — жутким шепотом прошелестел Алексей.
Ох, как же он вульгарен в своей зловещности!
— Мени дайте, у мэнэ мертвяки одна Морана знае, скильки не кормленные! — радостно вскинулся сторож.
Митя посмотрел на него тяжелым взглядом — не боится же!
Хлесткий удар прилетел Юхиму по шее:
— Нашел, кого туточки поминать — саму Темную-от! — в голосе Бабайко промелькнул настоящий страх. — Подождут твои мертвяки. З навьей на станции мы теж думали, що все враз выришим, але ж батько у паныча больно шустёр! Про всяк случай, нехай поживет ще — щоб було, чем торговаться!
«Что значит, «чем»? Какое я вам «что»!» — возмутился Митя. Но промолчал.
— А… а я? — вдруг пробормотал Ингвар.
Митя покосился на него иронически: хочет уговорить убить себя пораньше, чтоб не мучиться ожиданием? Это единственное, на что он может рассчитывать.
Алексей издевательски хмыкнул из-под шляпы. Тоже так подумал? Митя посмотрел с возмущением — так и собственных умных мыслей стыдиться начнешь.
— Ну панычу… — растерянность в голосе Бабайко сменилась откровенно сюсюкающими нотками — так с малым дитятей разговаривают. — Сами ж розумиете… Вас отпусти, так вы ж про нас расскажете. — он смущенно развел руками. — Да и натуральнее так-то: приехал новый хозяин с друзяками имение глядеть — в гнездо мертвяцкое и угодил! Ач, беда какая: имение заброшенное, земство недоглядело, полиция пропустила… Горе, как есть горе, такие уси молодые, а хлопцы так и вовсе — дети горькие! — Бабайко расстроенно покивал головой, видно, репетируя горе. — Следствие будет, не без того. Ну так цеха приберем. Кирпич готовый, да доски, да другое-прочее и вовсе вывезти успеем, там товару тыщи на три золотом, если не более. А как закончится все, може, и наново поставим. — Бабайко усмехнулся, почти как скалящийся мертвяк, и повернулся к дверям.
— Вы! За кирпичи человеческие жизни уничтожить готовы! — Ингвар яростно задергался в путах.
Митя покачал головой: ну, а как иначе, кирпичи-то — Бабайкины, а жизни — чужие.
— И без нас найдется кому рассказать! Девчонка-то сбежала!
Уже шагнувший через порог Бабайко замер с поднятой ногой:
— Девчонка?
— Да! — злорадно завопил Ингвар. — Она приведет помощь, она…
— Какая еще девчонка? — еще громче и истеричнее завопил Алексей.
Не отвечая, Бабайко повернулся к Юхиму… и взял сторожа за горло. На голову возвышающийся над хозяином здоровяк застыл, будто оцепенев.
— Яка ще девчонка? — тихо, и так страшно, что даже Митю проняло, процедил Бабайко.
— А… Э… — здоровенный мужик замер навытяжку, только косился испуганно на стискивающую его горло широкую лапу лавочника. — Девчонка… А була! — вдруг заорал он так восторженно, что Алексей аж шарахнулся в сторону, и даже Остап Степанович судорожно дернулся. — Як то я забув, була дивчина! Вдвох на паро-телеге тикали! Ось з ним! — он ткнул пальцем в Митю, явственно надеясь, что ответ теперь придется держать тому.
Лицо Остап Степановича стало страшным, кажется, он попытался переглянутся с Алексеем, но под полями шляпы лица того было не разглядеть, и Бабайко снова обернулся к сторожу.
— И где ж она?
— Хто? — опять растерялся сторож.
— Девчонка! — неожиданно терпеливо повторил лавочник.
— Девчонка? Яка… А, девчонка! Так споймали ее, хозяине! — снова возрадовался сторож.
— И где она? — снова повторил лавочник, а сторож вдруг впал в тяжелое раздумье:
— Так той… пиймалы и… пиймалы… — лоб его пошел складками, как поверхность воды под ветром. — И до паро-телеги вкинулы, ось до нього… — он снова ткнул пальцем в Митю. — Она навить тикать не пыталася… Девчонка-от… А потим… потим… — из-под кудлатой шевелюры сторожа выкатилась капля пота, поползла по лбу, по переносице и повисла на носу. — А потим — все! — с отчаяние выкрикнул он. — Не було ниякои девчонки! Не було!
— Тихо! — шикнул на него лавочник и стремительно повернулся к Мите. — Где девчонка, паныч?
— Какая… девчонка? — Митя старательно нахмурился. Он понятия не имел, что здесь только что было, но раз этим вот, которые их с отцом убить собираются, нужна Даринка — они ее не получат.
— С тобою, панычу, девчонка была… — всматриваясь в Митю так пристально, точно рассчитывал высмотреть движение мысли за нахмуренным лбом, повторил Остап Степанович.
Митя растерянно поглядел в ответ… а потом перевел взгляд на Ингвара:
— Напрасно вы так, сударь… Не очень-то он на девчонку и похож.
Мгновение царила тишина… а потом Ингвар вспыхнул гневным румянцем, а Алексей раскашлялся, маскируя сдавленным кашлем вовсе не зловещий хохот.
— Она тут! — вовсе не веселясь, глухо выдохнул Бабайко… и кинулся к выходу. — Тут, в доме! Шукайте ее! Пошлите когось до його батька… — он небрежно, кажется, потеряв всякий интерес, сунул сверток с Митиным шейным платком сторожу, и выбежал за дверь. — Та шукайте!
Алексей развернулся на каблуке, эффектно взметнув полы автоматонного плаща — и вышел следом.