Глава 41. Злодеи и сообщники
Митя шумно выдохнул. Руки, цепляющиеся за решетку на окне, мелко дрожали. Мощные, сбитые чуть ли не из цельных стволов ворота дома-крепости с грохотом захлопнулись, тяжеленный засов ухнул в пазы, но Митя лишь засмеялся — отрывисто и нервно, отпуская скопившийся внутри страх. Что эти ворота для двух паро-ботов?
«Обошлось, неужели обошлось…»
На лестнице заорали — пронзительно и страшно:
— Как они здесь очутились? Их же должны были к цехам отвести! Вы обещали, что там их и закопают! — верещал пронзительный голос, похожий и одновременно непохожий на голос младшего Лаппо-Данилевского.
— Не верещить, паныч! Здесь закопать ничуть не хуже выйдет! — прогудел напряженный, как провод к свечам Яблочкина, голос Бабайко.
— Вы в уме? Они же сейчас все тут разнесут! — снова заверещали ему в ответ.
— Не разнесут… Тащить сюды тех двоих!
Множество ног затопотало по лестнице и вместе с ними вверх покатился знакомый чудовищный смрад.
Митя судорожно сглотнул подкатившую к горлу тошноту и почувствовал, как бледнеет — точно льдом провели по щекам. Пока еще его тошнит от… ЭТОГО, но если он не найдет способ выкрутится и на сей раз, тошнить перестанет, и тогда — все. Конец. Он взбрыкнул ногами, торопясь спрыгнуть на пол… Манжет его единственной оставшейся приличной рубашки зацепился за оконную решетку. Митя стиснул зубы, чтобы не взвыть в голос… отчаянным усилием воли подавил панику, подтянулся на одной руке… и принялся аккуратно отцеплять манжет от железной занозы:
«Я не позволю себе порвать рубашку. Я не позволю себе… панику».
Грохот шагов докатился до крохотного «пяточка» в деревянной башне.
— Открывайте быстрее! — взвизгнули пронзительно.
— Не орить, панычу… — гремя ключами, пробурчал Бабайко.
— Не смейте так со мной разговаривать, вы… — сорвался на верещание Алексей.
Манжет, наконец, отцепился, Митя повис, цепляясь за решетку и костеря на все лады вдруг озаботившегося уважением к своей особе Лаппо-Данилевского.
— Ежели дуже хочете, щоб вас признали — та пожалуйста, хто може запретить. — пробухтел Бабайко… звучно лязгнул ключ.
Гро-гах! Гро-гах! По дому-крепости словно прокатилась мелкая, испуганная дрожь — паро-боты приближались. За дверью гнусно выругались…
Митя наконец спрыгнул вниз. Метнулся к разорванным оковам у стены, подхватил стальной наручник, наматывая обрывок цепи на кулак.
— Где этот мерзавец? Куда он делся? Говори, говори! — вопил Алексей. И глухие звуки — будто кулаком в подушку: за дверью кого-то били. Легко догадаться — кого.
— Уймиться! Уймиться, кажу, вы ж его вбьете, а он нам потрибен! Ты! Тащи его наружу! — заорал Бабайко.
Смрад стал сильнее — будто вскрытый могильник разворошили палкой — снова раздался топот, и крик:
— Отпустите меня немедленно! Schweine! Schurken!
— Давай, давай, немчик! Там за тобой брательник приехал — перемолвься с ним словечком! А ну, не смыкайся! — проорал Бабайко. Снова донесся шум, грохот, что-то… или кто-то… покатился по ступеням — Ингвара волокли наружу.
— Ишь, немчура поганая! — совсем рядом прохрипел Бабайко. — Ничего… Мы к воротам, а ты ищи второго! Соседнюю камеру проверь!
— Та шо там проверять, Остапу Степановичу, заперто усе! — чуть не над самым ухом у Мити жалобно проныл Юхим, следом донесся смачный удар… и тяжелое тело врезалось в створку двери, за которой притаился Митя.
— Поговори мне еще! — рявкнул Бабайко и его шаги загрохотали вниз по лестнице.
— Чого сразу бить-от? — обиженно пробормотал Юхим… и ключ зашебуршал в замке.
От накатившего из-за плотно сбитых досок смрада темнело в глазах и невыносимого хотелось блевать. Ледяная дрожь прошила тело, пришлось перехватить правой рукой левую, с намотанной на нее цепью, чтоб звенья не щелкали друг об друга.
«Только бы не… только бы…»
Створка медленно, с тягостным скрипом отворилась. Блеклая тень упала на пропитанный старой кровью пол… и в камеру шагнул мертвец. Огромная широкоплечая туша в одной лишь перепрелой, почерневшей от земли рубахе. Мертвяк сделал шаг, другой… и начал медленно поворачиваться. Его глаза — один вытекший полностью, а другой ссохшийся, так что казался горошиной в пустой глазнице — уставились на прячущегося под прикрытием косяка Митю…
— Що, нема? — сторож нетерпеливо сунул голову в комнату…
Как учили дядя и кузены! Митя резко, без замаха выбросил обмотанный железом кулак вперед…
Браслет кандалов врезался сторожу в лоб. Тот почти беззвучно вякнул, широко разевая рот… и начал валиться на пол.
Митя даже не ожидал, что успеет так много и сразу: ухватить падающего сторожа за шиворот, выдернуть у него из рук ключи, пнуть, направляя башку сторожа мертвяку в живот… и сигануть через порог, захлопывая за собой створку.
Он успел еще всем телом навалиться на дверь, когда с другой стороны в нее врезалась громадная туша, едва не отбросив Митю к противоположной стене. Ключ не вошел, а со скрежетом вбился в замочную скважину, и Митя быстро провернул его в замке.
Дверь снова прогнулась от чудовищного удара изнутри — но устояла. Не теряя времени, Митя ринулся вниз по лестнице, прочь из деревянной башни.
На верхнем житье крепости-терема стояла тишина настолько нерушимая, что Митя даже утратил часть своей настороженности. Зашагал через анфиладу бревенчатых комнат широко и быстро… и едва не врезался в застывшую у стены молодуху в простом крестьянском платье, прижимавшую к себе паренька в одной нестиранной рубашонке. Мите сперва показалось, что это снова мертвяки — так неподвижно они стояли, таким застывшим было лицо женщины. Лишь глаза блеснули живо, и уставились прямо на Митю… Решение пришло мгновенно. Он выпучил глаза, напрягся, деревенея мышцами лица… и не останавливаясь, промаршировал мимо женщины на негнущихся ногах, гулко бухая пятками в пол.
— О Господи, знов мертвяк! — едва слышно простонали ему вслед. — Не гляди, сыночка, не гляди!
Продолжая топать и бухать, Митя отходил все дальше… воровато оглянулся — и лаской шмыгнул на лестницу. Он знал, что радоваться рано, но счастливое облегчение все едино пело в его душе: обошлось, и дело об убийстве, считай, раскрыто, и делать ничего не пришлось. Отец ему поверил, Бабайко арестуют и особый, самый сладкий подарок — Алешка Лаппо-Данилевский тоже здесь! Когда во двор ворвутся паро-боты и конные стражники, Алешке не сбежать и не отвертеться! Настоящий charmant! Осталось только где-нибудь затаиться, пока паро-боты ворота ломать станут.
— А ну, стой! Не то конец твоему братцу, немчик! И сынка твоего тож порешим, благородие!
— Высокоблагородие! — сквозь зубы прошипел Митя, и кинулся к окну. Здешнее окошко было хоть и мало, но на высоте людского роста, не пришлось никуда карабкаться. Под ним открывался вид на подворье и деревенскую улицу за воротами. Митя сразу понял, почему в доме никого не осталось, кроме той бабы. Бабайковские домочадцы были все на дворе — пара мужиков настороженно топталась рядом с взобравшимся на крышу колодца хозяином, еще двое удерживали колодезный журавль. Тянущаяся от него цепь была наброшена на шею Ингвара. Ему развязали ноги, но оставили спутанные за спиной руки, и теперь он замер на стене бабайковского подворья, отчаянно стараясь сохранить равновесие и не рухнуть на торчащие прямо меж ног ржавые пики на ее гребне. По другую сторону стены, у самых ворот, опустив увенчанные ковшами ручищи, замерли два паро-бота. В седле одного из них Митя отчетливо различил Свенельд Карловича, вторым наверняка был герр Лемке. Способные в один миг сковырнуть ворота, паро-боты не двигались, застыв беспомощными железными куклами. И из-за кого? Из-за Ингвара!
«Ну и повесили бы его, не велика потеря! — зло подумал Митя. — И отец, конечно, туда же: о немчике заботится, вместо того чтоб сына родного спасать!»
Солнце сверкнуло на стальных боках паро-коня, отец выехал едва не к самым воротам. За ним тронулись два обычных, не паровых коня. Приникший к окошку Митя узнал гнедого урядника — и тут же облегченно вздохнул: рядом ехал исправник Зиновий Федорович! Успел! Вернулся! Теперь если урядник и впрямь служит за деньги Бабайко, сделать он ничего не сможет. В присутствии начальства стражники его не послушают.
— Господин Бабайко! — складывая руки рупором, прокричал отец. — Вы ведете себя неразумно. Мы уже всё знаем…
«А вчера на это самое «всё» меня трусом назвал!» — злорадно подумал Митя.
— Ваше сопротивление не имеет смысла, только увеличивает грядущее наказание…
— На виселицу пойдешь, р-ракалия! — грозя закрытым воротам плетью, рыкнул Гнат Гнатыч. — А прикидывался-то как, прикидывался…
«Сам-то ты не лучше!» — иронично хмыкнул Митя.
— Немедленно отпустите детей…
«Я не ребенок!»
— …и сдавайтесь, я обещаю вам справедливый и беспристрастный суд!
— Каторгу, стал-быть! — немедленно откликнулся урядник.
— Шиш тебе, благородие! — со двора во всю глотку проорал Бабайко. — Я из Питера от верного человека письмишко получил: ничего-то ты мне сделать не можешь! Только рады будут все в том Питере, коли ты сдохнешь! И байстрюк твой разом с тобой — вот уж гаденыш, не приведи Предки!
Только узость окошка… ну и четверка мужиков, Бабайкиных родичей, рядом с ним, удержали Митю от прыжка во двор. Как смеет этот лавочник… Да он законный сын княжны Белозерской! И уж кто бы говорил про гадов!
— Ты говори, да не заговаривайся! — заорал Гнат Гнатыч, размашисто выхватывая саблю…
Митя дернулся, понимая, что ничего, ничегошеньки уже изменить не может!
Лезвие сабли остро сверкнуло на солнце… нацеливаясь отцу в бок.
Отец яростно рванул рукоять, автоматон дернулся в сторону, уходя из-под удара…
А удар взял, да и обрушился на отца совсем с другой стороны! Лезвие хищно метнулось к затылку…
— Пане исправнику, а що це вы робыте? — принимая чужую саблю на клинок, изумленно выдохнул Гнат Гнатыч.
Они так и замерли на миг, скрестив сабли у отца за спиной: прикрывший его Гнат Гнатыч… и исправник, пытавшийся зарубить отца со спины.
— Невже його высокоблаародь порубать хочете? — неверяще выдохнул Гнат Гнатыч.
— Ты болван, Гнат! — проорал в ответ исправник, выворачивая собственную саблю из-под чужого клинка. — Никакое он не «высоко»! Слышал, что уважаемый человек говорит?
— Навколо цього «уважаемого» мертвяки, як куры по селу, бродят! — рявкнул в ответ Гнат Гнатыч, снова отбивая саблю противника. — За такое, ежели по справедливости, самого… в мертвяки определить треба!
— Стража! Взять его! Это самозванец! А Гнат — сообщник! — провизжал исправник, заставляя коня прыгнуть вперед — на отца.
Стражницкий десяток замешкался: недавно того же самого человека уж обвиняли в самозванстве, и ничем хорошим это не кончилось. А ведь тогда их собственный, хорошо знакомый урядник у него в сообщниках не числился!
События сыпанули горохом из прохудившегося мешка.