Глава 40. Полиция идет на помощь
Аркадий Валерьянович Меркулов, начальник первого губернского департамента полиции, коллегии советник и множества орденов кавалер, продрал еще слипающиеся после недолгого и тревожного сна глаза… и моментально захотел уснуть обратно. Сонные тревоги ничто перед тревогами бодрствующими, что словно кредиторы — неисправного должника, караулили его у самой кровати. Следует признать, что назначение в Екатеринославскую губернию не задалось с самого начала. Хотел ли он этого назначения? И да, и нет. Новая должность могла послужить как головокружительному взлету… так и провалу, не менее головокружительному, от которого уже не поднимешься. Будут желающие и поглубже столкнуть, и камешек потяжелее на голову кинуть — он и до последнего дела многим ноги-то пооттоптал, а уж с последним… Иногда и сам себе не верил: он, младший сын провинциального городового, изобличает в краже кузена императора… да полноте, господа, возможно ли это? И ведь почти уверен был, что не помилуют. Или расстреляют за оскорбление величия, или по-тихому законопатят в крепости дальней, без суда и следствия, чтоб и имя его забылось. За Митьку не боялся, Белозерские пропасть не дадут, за себя… за себя боялся… да только то ли сыскной азарт оказался сильнее осторожности, то ли еще что… довел до конца, хоть и понимал уже, к кому все ниточки тянутся.
И… не расстреляли, даже не сослали. Это уж потом женин братец-князь объяснил, какая выгода государю-императору от сыщицких разоблачений выходила, а тогда… ничего, кроме изумления не чувствовал. Будто с того света вернулся да в какой-то мир иной, где сразу и имение, и должность, и губерния из непростых. Твори, что хочешь, хозяин-барин. Все, что в Петербурге не удавалось, в дело пустить можно, проверить, опробовать, одобрить или забраковать — лучшего шанса в твоей жизни не будет, не упусти! Он и не упустил — сына в охапку, да на поезд.
Чтоб сходу столкнуться с навьями на станции, убитыми попутчиками, и усадьбой, даже не разоренной, а скорее разобранной по кирпичику.
И все не беда: что он — навий, либо убиенных не видал? Да и поместье можно восстановить… а с сыном что делать?
Отношения не складывались, и Аркадий Валерьянович не исключал, что и по его вине тоже. И когда он Митьку упустил? Когда жена умерла, и он в растерянности не знал, что делать с малышом? Или… и вовсе в самом начале, когда женился на кровной княжне?
Аркадий Валерьянович не пытался обманывать ни себя, ни других — женился он по расчету. Знания и умения по наследству только у Кровных передаются, даже у простых дворян такого не бывает, но когда Великие Предки ведают, сколько поколений Меркуловых в сыске служило, а вместо сказки на ночь тебе про скокарей да формазонщиков отец рассказывает, удивительно ли, что ты умеешь непростые дела раскрывать. Да так лихо, что и дворянство выслужить довелось без помощи и протекции.
Не будь того дворянства, княжна Рогнеда Белозерская за него б не пошла. И хотя пообтершись среди Кровных, Аркадий Валерьянович понял, что те и старое дворянство не многим выше крестьян ставят, но нет, не пошла бы. И с дворянством не пошла б, не будь покойная Митькина мать, скажем так… изрядно некрасива и болезненна. В Петербурге, рядом с завораживающими Лельевнами, темпераментными Огневнами, грациозными, как текучая вода, Дановнами, и пышущими здоровьем внучками Живы. Приданное тоже не такое, чтоб ту некрасивость покрыть, да еще и страшненькое ее Кровное Родство, от которого и у крепких мужчин мороз по коже случался. Да только ему ли того Родства бояться — уж с кем, с кем, а рядом с Древней Бабушкой рода Белозерских он по службе, считай, каждый день ходил. Привык.
И в браке он был… счастлив! Два года до рождения Митьки, и почти четыре после. Женились, может, и по расчёту, а только настоящая кровная княжна — не толстопузая купчиха, не устающая напоминать о своем приданном, и не дворяночка, требующая светских развлечений. Недаром граф Толстой писал о женитьбе с расчетом, в которой будущая жена помогать, а не мешать станет. Знал, о чем пишет, недаром сам из Велесовичей Молодой Крови, потомков Истинного Князя Индриса. Когда три года назад его новый роман читал, где Анна, хоть и Лельевна, а под поезд легла, чтоб Кровному Делу Перуныча Вронского не мешать, так будто жену увидел! Никогда ведь ни словом не попрекнула ни за ночи, проведенные не дома, а в сыскном, ни за балы и премьеры, променянные мужем на облавы и допросы. Очень скоро у него появилась привычка проговаривать запутанные дела, особливо которые со смертоубийством, перед молчаливой женой — и чудо, как легко и просто приходило решение! Уж почти десять лет миновало, как ее нет, а он так и не женился ни на одной из очаровательных молодых дворяночек, что подсовывали ему в редкие выходы в свет. Сына ему Рогнеда родила, хоть и опасались все, что не сумеет — мертворожденные младенцы в семействе Белозерских были горем привычным. Наследник есть, чего еще надобно?
Вот только какой из Митьки наследник «сыскному» роду, коли он отцовское дело… пусть не дело Крови… но дело жизни — позором считает!
Пока жива была Рогнеда, Митькой занималась она. Сына он видел по вечерам, ежели, конечно, не оставался ночевать на службе. Рогнеда приводила его в кабинет, где Митьке разрешалось трогать вещи и книги, смотреть отцовские ножи и паро-беллум, и даже забраться к отцу на колени. Да, изрядно времени мальчишке уделял, изрядно, бывало и до получасу проходило, прежде чем его забирала гувернантка, и они, наконец, оставались с женой наедине.
Аркадий Валерьянович мечтательно улыбнулся — счастливое было время! Тем страшнее стало, когда жена как-то вдруг, в одночасье угасла, будто невидимая рука просто взяла, да и вынула из нее жизнь, оставив их с Митькой одних. Помниться, тогда он растерялся, не зная и не понимая ничего: что делать с домом, с хозяйством, с Митькиным наследством… с самим Митькой, наконец? Четырехлетний сын его измучил: всё жался, цеплялся, норовил повиснуть, прижаться, ревел, когда отец уходил, и главное, спрашивал! Спрашивал и спрашивал! «Где мама? Когда вернется мама?» И что он мог ответить? Вот и сбегал на службу — там, по-крайности, знал, что делать, а азарт очередного полицейского расследования мгновенно избавлял от растерянности и глушил боль. Иногда приходилось Митьку брать с собой — бонны с гувернантками после смерти Рогнеды у них не приживались, сбегали в явном страхе, не иначе как перед службой хозяина. Иногда ему, впрочем, казалось, что это Митька выживал их из дома — с такой умиротворенно-довольной физиономией после бегства очередной мадемуазель он брал отца за руку и шествовал вместе с ним в присутствие. Но это, конечно, была глупая мысль — что взрослым женщинам мог сделать четырех-пятилетний малыш? Но и держать такого маленького ребенка в полицейском участке тоже было не дело — вспомнить, какого страху он натерпелся, когда шестилетний кроха-сын остался в участке один на один с арестованным вором. Что вор из запертой камеры сбежал, Бог с ним, счастье, что Митюшу не тронул!
Так что каждое предложение Белозерских отпустить к ним Митьку он принимал с радостью. Сперва на лето погостить, потом почти на год, когда он во время холеры по губерниям носился, а уж стоило Меркуловым перебраться в Петербург, Митька у родственников жены, почитай, дневал и ночевал. И вырос… светским хлыщом.
А ведь Белозерских Аркадий Валерьянович уважал: и братьев жены, и княгиню, матушку их, женщину нрава строгого. Только вот у Митьки в голове вместо дела: наряды, прямо как у барышни, да светские развлечения. Как такое вышло? Он даже с жениным братцем-князем об этом заговорил, а тот только усмехнулся мрачно в ответ да отмолчался — и понимай, как хочешь!
Ну почему Митька не может быть… хотя бы как Ингвар? Умница парень, брату помощник, никаких с ним хлопот! А Митька… ничего понимать не хочет! У отца дело важное, убийство, двойное, тут не до глупостей…
Аркадий Валерьянович зло ткнул кулаком подушку и резко сел на взбаламученной кровати. А ведь Штольц тоже господин занятой, и пусть дела его и не так важны, как сыск… но братца, небось, сам воспитывал, не ленился. Аркадий Валерьянович пнул подушку еще раз… и принялся быстро одеваться. Сын у него один и он не отступится! Вот прямо сейчас пойдет и поговорит с мальчишкой, и не как вчера, а… пока не поймут друг друга! Хорошо бы, чтоб побыстрее поняли… и тогда можно будет спокойно заниматься убийством и только убийством, не отвлекаясь на… душевные тонкости.
Возле отведенной Мите комнаты он остановился. В свое время покойная супруга изрядно натаскала его в домашнем этикете, но даже сейчас ему случалось теряться. В двери в своем доме что прислуга, что домочадцы входят без стука — ибо даже за закрытыми дверями не может происходить ничего такого, чего нельзя было бы показать каждому. Но сейчас они в чужом доме, и Митя уже не совсем ребенок… скоро и юношей назвать можно будет… А с Митькиным преклонением перед этикетом, ошибешься — и весь разговор насмарку. Он еще помялся немного… и наконец нажал на ручку двери, тихонько позвал в приоткрывшуюся щель:
— Митя… Ты спишь? Мить… — аккуратно заглянул в комнату… после чего все мысли об этикете вылетели у него из головы, и распахнув дверь во всю ширь, он метнулся в комнату. — Митька!
Комнату заливал странный свет — лишь через мгновение старший Меркулов понял, что к дневному свету примешивается неестественно яркий свет свечи Яблочкина, разожжённой на столе. В геометрически правильном световом круге лаково поблескивала чернильная лужица на брошенном посреди стола листе. На кровати никто не спал — покрывало так и осталось не смятым. Мити в комнате не было.
Первая мелькнувшая мысль — «Сбежал! В Петербург!» — заставила Меркулова-старшего досадливо скривиться: теперь гнаться, возвращать, пойдут слухи… ну почему он не видит от сына ничего, кроме позора!
Он шагнул вперед… и замер, упершись взглядом в длинные глубокие борозды — как от острых кривых когтей — снаружи на оконном стекле. И тут же стремительно обернулся на доносящийся из коридора топот.
— Аркадий Валерьянович… — Штольц ворвался в комнату. — Мне неловко вас беспокоить… — он явно пытался сохранять невозмутимость, но губы его заметно подрагивали, а взгляд метался. — Ингвар пропал! Его нет в комнате.
— Какое совпадение! — пробормотал отец. Он останется невозмутимым, чего бы ему это не стоило. Глава Департамента полиции в панике — хуже только государь-император в публичной истерике.
Свенельд некоторое время смотрел на него, словно не понимая, затем огляделся… его взгляд остановился на следах когтей на стекле:
— Что… это? — прыгающими губами выдавил он.
— Следы навьих когтей, конечно же. — Меркулов-старший уже распахнул окно, внимательно разглядывая выщерблены в солидных дубовых рамах. Пригладил торчащую щепу ладонью. — Но внутрь навья не пролезла, окно осталось закрытым.
— У Ингвара тоже! Тоже окно закрыто! — лицо Штольца на миг вспыхнуло надеждой. — Но куда же они могли… ночью… Думаете, они вместе?
Аркадий Валерьянович только дернул бровью — еще с вечера дружбы меж Митькой и Ингваром не было, но… кто знает, что случилось за ночь?
— В первую очередь надо посмотреть, на месте ли автоматон. — останавливаясь у стола и аккуратно, кончиками пальцев подхватывая листок с одним-единственным словом, ответил Митин отец.
— И паро-телега! — Свенельд Карлович бросился прочь.
Меркулов еще прошелся взглядом по скудно обставленной комнате и старательно сохраняя неторопливость, двинулся следом.
— Их нет! — Свенельд Карлович уже выбегал из распахнутых дверей конюшни. — Ни автоматона, ни паро-телеги.
— Was ist passiert? — за ним спешил испуганный герр Лемке. — Meine Herren, was ist das?[30]
Аркадий Валерьянович снова дернул бровью: стискивающая внутренности словно бы когтистая лапа слегка разжалась. Паро-коня могли свести, но с паро-телегой вместе — сомнительно. Скорее вроде бы не ладившая парочка и впрямь направилась куда-то вместе. Куда? И по доброй ли воле?
«Неужели глупый мальчишка обиделся, что я не принял всерьез его детективные фантазии и решил мне что-то доказать? А Ингвар тогда причем? И навь… следы на стекле…»
— Навь! — пронзительно заверещал из рабочей кухни женский голос. — То не я вовсе, то все навь!
— И скатерть со стола навь сперла? И ходики со стены? Навищо мертвым — ходики? Хиба воны куда опаздывают? — раздался в ответ гневный бас урядника. — А соль? Мешок соли вчора був, а сегодня — як не було, яишню присолить нечем! Скажешь, теж навь забрала? Засолиться решила? Така соби навь власного посолу!
— А соль панычи забрали! Ось поди та спытай, панычи небось чесну жинку заздря виноватить не станут, не то шо некоторые!
Меркулов и Штольц переглянулись — и кинулись в кухню для рабочих.
Упираясь пудовыми кулачищами в столешницу — и впрямь без скатерти! — Гнат Гнатыч гневно уставился на кухарку Катерину. Та в ответ столь же гневно уперла руки в крутые бока, и вся подалась вперед, выказывая немедленную готовность к бою. Кухня и впрямь выглядела как после налета: ни мешков с крупой, ни караваев хлеба, ни медных кастрюлек и ковшиков на печке — ничего не осталось. Полки зияли пустотой.
— Зачем? Зачем панычи соль забрали? — не давая набравшему полную грудь уряднику разразится воплем, требовательно спросил господин Меркулов.
— Та хиба ж я знаю! — непримиримо фыркнула Катерина. — Може, того… хочут пуд соли разом зъисты. А може, от навий отбиваться.
— Вы видели навь? — быстро спросил отец.
— Та не слухайте вы ее, ваш-высокобродь! — вмешался урядник. — Сама десь усе припрятала, щоб на ярмонке продать, а туда же — навь!
— Одно другого не исключает. — пробормотал отец.
— Видела, ваше-высокородь, как Бог свят, видела, от как вас сейчас вижу! — кухарка размашисто перекрестилась. — Така страшна, у-у-у! Клыки — во! Когти — во! В колбасу як вцепится, да як давай заглатывать — ну думаю, пропала я! Сперва на кухне усе пожреть, а потом и до мэнэ доберется! И пожерла ж, бачите! — она махнула дебелой рукой на пустые полки, и кинула на урядника торжествующий взгляд.
— Мертвячка? Крупу? От же ж брехуха! — смачно сплюнул тот.
— Панычи. — терпеливо напомнил отец. — Панычи что?
— А паныча ведьма уволокла. — равнодушно обронила стряпуха. — Подскочила уся така: волосья — ууух! — она изобразила вставшие дыбом волосы. — Подол — вжжжжих! — тряхнула подолом. — Мертвячку аж покорчило всю — и ну тикать! А ведьма на воздуся взвилась, паныча Митрия подмышку, мешок соли под другую… та и крупу ж… и муку… — взгляд стряпухи стал задумчивым — видно, вспоминала, что бы еще из несъедобного для мертвецов навьючить на ведьму. — В скатерть завернулася, и як полетить! Так во тьму и канули. А потим и паныч Ингвар из дому выскочил, мов встрепанный…
— Теж полетел?
— Телегу свою пыхтючую раскочегарил и за ними! А я ему вслед кричу: «Кастрюли! Хоч кастрюли мои отнимить у нечисти поганой!» А вороны по всему небу крыльями — шшшурх-шшшурх! — размахивая руками для большей выразительности, стряпуха заметалась по кухне. — И волки — уууууу! — от ее пронзительного воя захолодело в душе и засвербело в ушах.
— А чортив? Чортив не було?
— Може и булы… — с сожалением покачала головой старуха. — Алеж сама не бачила, а врать… — она благостно сложила руки на животе и поджала губы. — …не приучена!
— Авжеж, тебя учить — только портить! Природный талант! — покрутил головой Гнат Гнатыч.
— Если отбросить волков, ведьм и прочий фольклорный элемент… — отец обернулся к Свенельд Карловичу, не обращая внимание на странное выражение, мелькнувшее на лице урядника. — То Митя уехал за мертвячкой… и впрямь решил доказать, глупый мальчишка… а Ингвар последовал за ним. Наверное, остановить хотел.
Герр Лемке только молча всплеснул руками.
— Не стоит переоценивать моего младшего брата — скорее, поучаствовать! — фыркнул Свенельд.
— Шалуны, такие шалуны! — по-немецки забормотал герр Лемке. — Взять ценную вещь, чтоб гоняться за мертвяками — пфуй, не ожидал от Ингвара! Но мы можем взять паро-ботов, господа! — оживился он. — Мы догоним мальчишек, и тогда они узнают розгу, да, только так! — и он энергичным взмахом руки хлестнул воздух.
— Хм… Гнат Гнатыч! — отец повернулся к уряднику. — Следы в степи прочитать можете… как тогда, от трупов до нашей усадьбы?
— Так то ж не я! — расстроенно подергал вислый ус урядник. — То з паном исправником хлопец, а воны поихалы ж…
— Значит, вернутся. Позволите занять ваш кабинет, Свенельд Карлович? Напишу записку Зиновию Федоровичу. — не дожидаясь ответа, направился прямиком в кабинет.
— А если они… если с ними что-нибудь… — сдавленно пробормотал следующий за ним по пятам немец.
— Делается все возможное. — привычно и сухо буркнул отец… и чуть не застонал в голос. Проклятая полицейская служба впиталась в плоть и кровь! Отвечает, как всегда отвечал перепуганной родне… а ведь это его родной, единственный сын уехал и пропал в ночной тьме, среди навий. Глупый, беспечный мальчишка! А он даже не может пойти по следу, потому что сам отпустил исправника… еще и про долг что-то толковал, дурак! Скифские древности в витрине звякнули в ответ на хлопок двери за спиной… и словно в ответ через распахнутое Свенельд Карловичем окно донесся радостный вопль Гнат Гнатыча:
— Едут! Ваш-высокобродь, сами едут! Надо же, як свезло-то!
«Митька вернулся!» — плеснула отчаянная мысль, отец метнулся к окну… Видно, то же самое подумал и Свенельд, потому что через подоконник они перевесились вдвоем, чтобы услышать топот множества копыт и недоумевающий возглас исправника:
— Что у вас тут стряслось, Гнат Гнатыч?
— Что ж… так тоже неплохо. — давя в душе разочарование, пробормотал отец. — Сразу сможем по следам пойти. Подымайтесь наверх, Зиновий Федорович! — покричал он из окна.
Послышалось звяканье шпор и доски зала закряхтели под шагами.
— Надо же, беда какая — неужто пропали? Оба? — донеслись из-за двери голоса, исправник шагнул в кабинет, лицо его жалостливо морщилось. — А я еще думал: везти, не везти… а тут такое! Я, ваше высокоблагородие, в степи человека встретил. — пояснил он. — Вроде как до вас прорывался. С запиской! Не иначе как про паныча Дмитрия. — и подтолкнул вперед прячущегося у него за спиной человека.
Тот шагнул в кабинет, переваливаясь, будто у него плохо гнулись ноги. Выглядел он странно: блуза-косоворотка, вроде той, что носил Ингвар, сильно измарана землей, на темных шароварах еще более темные пятна. Но лицо пришельца было совершенно невозмутимо, а в руках он сжимал небольшой бумажный сверток.
— С кем имею… — вопросительно начал Аркадий Валерьянович.
— Господин маркшейдер? Вы? — изумленно воскликнул Штольц и шагнул вперед. — Господа, это тот самый маркшейдер, из Земельного комитета, что отыскал для меня глину под кирпичный завод в нашем имении… — и явно не удержавшись, саркастически закончил. — Которой после не оказалось!
Лицо пришельца не дрогнуло, оставаясь все таким же неподвижным и невозмутимым. Он даже не глянул на Штольца, продолжая неотрывно смотреть на Меркулова-старшего — и медленно и равномерно моргать, широко раскрывая и прижмуривая глаза, точно разбуженная среди дня сова.
— Но где же вы были? — продолжал Свенельд Карлович. — Что ж вы никого не предупредили: мне про вас письмо из Екатеринослава пришло, они не знают, куда вы подевались, беспокоятся даже.
— У вас для меня известие? — вмешался Митин отец… и протянул руку за запиской.
Пришелец дрогнул. Шагнул навстречу — туф-тух! — грузно и неуклюже переступая по скрипучему дощатому полу. Его рука стала медленно подниматься, протягивая отцу записку…
Аркадий Валерьянович стремительно и мягко скользнул в сторону. Метнулся к стене… и рванул висящую там секиру! Хряпсь! Удерживающие ее крепления хрустнули, нижнее отлетело прочь — с разлета ударив заглядывающего в дверь исправника в грудь. Мгновенным движением перенимая секиру в боевой хват, отец развернулся… И лопастью винта дирижабля, секира взвилась в воздух…
Исправник заорал. Свенельд Карлович кувыркнулся через стол.
Секира описала сверкающую дугу и… врезалась пришельцу в шею.
Крак! Словно срезанный ножом колос, голова слетела с плеч… и ляпнулась на стол среди деловых бумаг Штольца.
Перед укрывшимся за дубовой столешницей хозяином очутилось бледное и неподвижное лицо… Глаза закрылись… и открылись снова! Срубленная голова продолжала моргать!
Оставшееся без головы тело стояло посреди кабинета. Срез позвоночника белым изломом торчал меж потемневшим мясом и трубками сосудов… из которых не выкатилось ни единой капли крови. Сверток вывалился из пальцев… упал на ковер… а безголовое тело стремительно кинулось к отцу и ледяные пальцы потянулись к горлу.
Меркулов-старший взмахнул секирой… Вжжжих! Лезвие крутанулось в воздухе — и начисто снесло протянутую руку нава. Вжжжих! Обратным ходом секира смахнула вторую… тут же отец выронил оружие из рук, и точно обезумев, кинулся в объятья мертвеца.
Они застыли на краткий миг, грудь в грудь, плотно прижавшись друг к другу… Мертвец пыхнул черной пылью… и рухнул на спину, задрав к потолку обрубки рук. От удара витрина со скифскими драгоценностями тонко и жалобно задребезжала. Лежащая на столе голова медленно закрыла глаза… и больше их не открыла. На враз заострившемся лице начали проступать темные трупные пятна.
Меркулов наклонился… и выдернул торчащий в груди мертвяка нож. Льдисто сверкнуло посеребренное лезвие.
— О дает барин! — выдохнули из коридора, где столпились стражники.
— Да как же это… Да что же это… — застывший в дверях — не обойти! — исправник шагнул внутрь — и уставился на Меркулова почти безумным, стылым взглядом. — Вы что же… убили его, ваше высокоблагородие?
— Удивляете вы меня, Зиновий Федорович! До исправника дослужились, а давность трупа определить не можете. Убили этого несчастного две, может, даже три недели назад… — хмыкнул отец, протирая платком клинок и возвращая его в ножны под рукавом. Подхватил с пола секиру… — Прошу прощения, Свенельд Карлович, что воспользовался вашим оружием. Только крайняя нужда могут служить мне извинением. — он коротко поклонился и протянул секиру как положено, на обеих ладонях, хозяину. — Отличное оружие, господин Штольц. Только посоветовал бы вам нанести на лезвия серебренное напыление. Пригодится, особенно в ваших тихих местах… я бы даже сказал — покойных! — он иронически покосился на все еще не пришедшего в себя исправника.
— Так… Оно ж всегда… Пока ваше высокоблагородие не приехали-с… тихо была, да… — тот развел руками.
Отец одарил его мрачным взглядом, явно пытаясь понять: последнее высказывание — растерянность или дерзость? Но исправник только ошеломленно смотрел на неподвижное тело.
— Благодарю… Какие извинения, что вы… — прижимая к себе секиру, как ребенка, откликнулся Штольц, и вдруг вскинулся, точно разбуженный. — Две-три недели, говорите? Помните, я на обеде у Шабельсикх рассказывал: глину у нас в имении он нашел, я кирпичный завод ставить хотел, а оказалось, глины-то и нет!
— Припоминаю… — кивнул отец.
— Так вот этот господин и нашел! Я еще письмо отослал, с претензией — и как раз недели три назад. Могу и точно сказать… только тут всё в голове… то есть… если позволите голову с моих документов прибрать, скажу точно. — Штольц сбился и засмущался, будто просил о чем-то крайне неприличном.
— Убирайте, конечно, все равно тело похоронить надо… и голову тоже. — задумчиво кивнул отец. — Вы написали. А этот бедолага, выходит, отписываться не стал, а сам приехал. А здесь его встретили… кто-то… или что-то… Так что думаю, глина в вашем имении все же имеется.
— Не из-за глины же его убили? — вскинулся Свенельд Карлович.
— Так убили все ж таки? — подхватил исправник.
— Осмотрим — узнаем. — хмыкнул отец. — Сейчас нужно найти детей.
— Да! Так чего он принес-то! — видно, во всей нынешней круговерти Зиновий Федорович наконец нашел нечто простое и понятное, за что можно уцепиться, и кинулся к валяющемуся на полу свертку. Дернул за бумажный край… на ковер выпал изодранный в клочья Митин шейный платок. Исправник замер, став еще потерянней. — Извините, ваше высокоблагородие… не хотел читать первым… — повернулся он к отцу, протягивая листок бумаги.
— Что ж вы нервничаете так? — отец досадливым жестом выдернул бумагу у него из рук, расправил рывком, и после краткой паузы, протянул. — Однако же…
— Что там? — вскинулся Свенельд Карлович.
— Тут сказано… — отец начал медленно складывать записку. — Чтоб я следовал за этим мертвяком… — он кивнул на тело. — Если хочу найти сына. — и он нагнулся, поднимая с ковра Митин изодранный шейный платок. И скомкал его в кулаке.
— Шо, так и казалы — за мертвяком идтить? Ну, зовсим знахабнилы. — прогудел из коридора Гнат Гнатыч.
— Сказано, «за подателем сего». — криво усмехнулся отец. — Занятно, что нет требования не сообщать в полицию.
— Наверняка знают, что вы и есть полиция. — пробормотал старший Штольц. — Как же мы теперь, Аркадий Валерьянович? — он все еще нянчил секиру, растерянно поглядывая то на Меркулова, то на мертвое тело. — Он-то нас уж точно до места не проведет.
— Кто вам сказал, любезный Свенельд Карлович, что он бы нас довел до места? Во всяком случае, до места, нужного нам? — усмехнулся отец. — Мы с вами пойдем вовсе не туда! — закончил он, вынимая из кармана другой листок, взятый в Митиной комнате.