Глава 44. Последняя искра
— Пришли навы зубатые за малыми ребятами… — уже знакомый шепот детских голосов зашелестел по подворью.
Солнечный свет вдруг пригас, точно подернувшись пеплом, вокруг заплясали серые тени.
Выломанные мертвецами ворота взлетели в воздух. Словно подхваченные невидимой рукой тяжеленные створки встали в пустой проем… зазор между ними с треском схлопнулся, будто, лязгнув зубами, захлопнулась жадная пасть. Половинка попавшего меж створками скелета свалилась на двор и задергалась, по-насекомьи перебирая костяными конечностями.
Из-за забора донесся крик:
— Митя! Там остался Митька! — и что-то с грохотом обрушилось на ворота. Створки даже не качнулись.
Лапища паро-бота появилась над забором, зацепилась ковшом за край…
Забор рванул вверх. Ленты серого марева покачивались, как водоросли в воде, и тянулись все выше… выше… Доносящиеся из-за забора звуки отсекло как взмахом ножа… От навалившейся тишины остро заболели уши. Митя провел ладонью — и с удивлением уставился на покрытые кровью пальцы. Мир исчез, осталось лишь дымное кольцо стен да пятно ярко-голубого неба над головой.
Митю прохватило холодом, таким леденящим, что казалось — прикоснись сейчас к уху, и оно отвалится розово-голубой льдинкой. Они возникли рядом: те двое, мальчик и девочка. Все тоже странное сочетание простецких курносых носов с пухлыми, как у чернокожих арапов, губами, и окутывающее нескладные детские фигурки свечение, мерцающее в сгущающемся вокруг сером сумраке. Их головы прижимались виском к виску, и если бы не неподвижные, чеканно-невозмутимые лица, казалось бы, что детишки смотрят с любопытством.
— Жрите его! Жрите, навьи твари! — взвизгнул от колодца Бабайко — голос его доносился приглушенно, как через подушку.
Детишки медленно развернулись — как в танце, все также не отрывая друг от друга склоненных голов. Лавочник судорожно заперхла, точно пытаясь вырвать вдавленный в горло кляп. Детишки также медленно повернулись к Мите — от пристальных взглядов сквозь зашитые веки у него волосы на голове шевельнулись.
— Чужой… чужой-чужой-чужой… — прошелестели детские голоса. Губы детишек не двигались, но шепот сочился, точно дождевая взвесь пропитывая воздух. — Здесь-здесь-здесь…
— Что, стишки закончились? — Митя оскалился не хуже навов. — Почитали бы что-нибудь новенькое, господина Тютчева, к примеру: «До пят в крови мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон». — и не дожидаясь ответа, ринулся на них. — И я вас похороню! Чтоб не смели тянуть свои плебейские ручонки к владениям моей Бабушки! — и с размаху всадил посеребренную булавку в лунное мерцание вокруг детских фигурок…
…И отлетел прочь, чуть не свалившись в открытый колодец. Уцепился за сруб, стремительно повернулся…
— Это наши владения! — отлетевшие друг от друга, словно подхваченные ветром листья, детишки стягивались обратно, как стягивается пружина. Висок снова прижался к виску. — Она не смеет сюда лезть. Тут все наше! Наши люди! Наша земля! Наше-наше-наше… Кто с нами не жил, кто нам не служил, тех закусаем-закусаем-закусаем!
Чудовищный визг располосовал воздух. Сквозь кровавую пелену в глазах Митя успел увидеть несущиеся на него прозрачные лица и отчаянно полоснул булавкой.
От звенящего вопля взрывалась голова. Бледные детские лица завертелись сплошной каруселью, и Митя сделал единственное, что оставалось — бросился вперед. Прыжок! Посеребренное лезвие чиркнуло поперек лица девочки… глубокая черная борозда развалила ее щеку надвое… и точно такая же рана мгновенно перепахала щеку мальчишке.
Они завизжали вместе, разом, в один голос, так что Митя схватился за голову, чувствуя, что кости черепа не выдержат этого вопля.
Тело убитого Бабайко сына содрогнулось… и начало медленно приподниматься, точно его тащила за шиворот невидимая рука. Покойник рывками, как марионетка, поднял руки, неловко ухватился за торчащий над ключицей нож… и выдернул его. Густая темная кровь потекла из раны медлительной струей… прямо в воздухе скручиваясь в тонкий темно-бордовый жгут — и этот жгут потянулся к парочке жутких детишек, точно к месту, где их головы соприкасались висками. Жгут запульсировал, гоня темную кровь, как шланг в автоматоне.
Раны на щеках детишек закрылись, как и не было, и тут же взвыл ветер. Завертелся в ограде, колотясь об стены как попавший в ловушку зверь, подхватил кости мертвяков и кинул их в Митю. Тот уклонился от летящей навстречу решетки ребер, увернулся от черепа… и получил по лицу толстой бедренной костью — острый обломок вспорол ему щеку. Сквозь вихрь донесся мстительный двухголосый хохот. Вынырнувший из вихря гибкий костяк оплел ноги, дернул… Митя плашмя рухнул наземь… и стал погружаться в утоптанную землю как в болото.
"Что это… Что? — отчаянно метались мысли. — Ветер… Земля… Для такого нужен хоть один Стрибожич… и Симарглыч… и Даныч-водник…»
Он яростно рванулся, пытаясь выдернуть из чавкающей жижи вязнущие ладони — стало еще хуже. Новоявленное болото с жадным причмокиванием засасывало его. Черная жижа вскипела у самого лица и начала неумолимо подниматься.
Тела… Скелеты, обломки, остатки — единственное, к чему он может обратиться! Живой мир стоит на смерти: людских костях, ушедших в землю так глубоко, что и не найти, легших в нее так давно, что и не вспомнить. Но дозваться… дозваться можно, если ты, конечно… Неважно. Не делал никогда, но сейчас должно получиться. Митя напрягся: сейчас, вот сейчас… словно плот в бурном море, древние кости и прах всплывут сквозь растекающуюся в болото землю и поднимут его над чавкающей трясиной…
Всплыли. Два скелета — от одного лишь торс с руками, другой с одной ногой, но без головы — подтянувшись, выбрались из земли… и навалились на Митю, вдавливая его в булькающую жижу. Перемешанная с водой земля хлынула ему в горло.
Сверху донесся пронзительный клекот… черное и крылатое рухнуло Мите на спину. Ледяные даже сквозь сюртук пальцы ухватили его под мышки — и дернули вверх. Ему показалось, что сейчас его разорвет пополам — трясина не желала отпускать, а его все тянули и тянули. Чвяк! Жижа булькнула и его выплюнуло вверх. Он взвился в воздух… и пряди длинных, тускло-рыжих волос хлестнули его по лицу. Черные крылья ударили воздух и сомкнулись над головой.
— Что творится? — проскрипел хриплый голос мары. — После первого ты должен был упокоить остальных легко!
— Не выполняю свой долг! — успел зло процедить Митя.
Пронзительно визжащий вихрь из тысячи-тысяч детских лиц налетел со всех сторон.
— Наша земля! Наш воздух! Наша вода! Наше племя! Все наше! Уходи, чужая служанка! Наше-наше-наше…
Мара тоже заверещал — скрипуче и жутко, так мог бы скрежетать раздавленный автоматон. Крылья ее заломились, и они оба кубарем полетели к земле.
Бах! По груди точно бревном навернули. Глаза затянуло кровавым туманом… а внизу была чернота. Митя судорожно моргнул… и понял, что лежит грудью на колодезном срубе, заглядывая в стоящую внизу угольно-черную воду.
Вода в колодце вскипела и ринулась ему навстречу.
— Блуп! — вода была как ледяная оплеуха. В последний момент его рванули за шиворот. Столб воды взвился из колодца, обдал вымораживающими брызгами и рухнул обратно.
— На ногах держись! — скрипуче рявкнула мара.
Митя почувствовал спиной ее острые, как шилья, лопатки… и понял, что стоит у колодца спиной к спине с мораньей нежитью.
— Чужие! Чужие! — два голоса казались сотнями, тысячами голосов. Призрачная стена из стремительно вертящихся детских лиц придвинулась близко-близко. Бесчисленные рты вопили. — Воры!
Митю окунуло в холод и тут же в жар, какой бывает только в жерле вулкана. Это ему казалось, что после пережитого он никогда больше не испугается боли?
— Мне больно! Больно! Мне! — вдруг за спиной у него заверещала мара… и он увидел, что по ее рыжим волосам струится огонь. — Что за мертвяки такие? — с жутким визгом она всадила когти в летящее ей навстречу детское лицо, с треском распорола его от уха до уха… Лицо лопнуло… тут же сменившись новым.
— Не мертвяки! — только и успел выпалить Митя. Удар кулака разнес несущихся на него девочку-мальчика не хуже когтей мары… и столь же безрезультатно.
— И-и-и-и! — детские лица вертелись вокруг, снова сливаясь воедино — в мальчика и девочку, плечом к плечу, висок к виску.
Дети взмыли в воздух… и ринулись на него. Удар, еще удар! Они налетали снова и снова, врезались в грудь, в живот, в плечи. Митя пытался отмахиваться, но все удары вязли в лунном сиянии. Удар в грудь швырнул его на колодезный сруб. Он едва успел ухватиться за крошащееся под руками дерево. Опять толчок… его перегнуло через край…
— Об колодец он споткнулся — бух! И в воду окунулся! — прошептал детский голосок в одно ухо.
— Вынырнул, рукой взмахнул — плюх! И насмерть потонул! — прошептали в другое…
Яростно сияющий сгусток лунного света ринулся на него, растворяя весь мир в нестерпимом блеске и последнее, что Митя видел — две пары глаз, озорных, как у детей, задумавших шалость… и равнодушных, как у богов.
— Аааааа-хххх! — и эти глаза замерли прямо перед ним, в совершенной неподвижности.
Мгновение детишки висели над обреченным… и вдруг с пронзительным криком метнулись к дверям дома.
Банг! Лунный сполох ударился о запаянную Митей дверь. Он был неслышен, неощутим, но дом-крепость содрогнулся. Банг! Банг! Лунный сполох метался, все колотясь и колотясь в двери, и в его судорожных рывках были непередаваемый ужас и отчаяние.
— Ииииии! — двухголосый вопль располосовал трепещущий воздух и лунный блик попытался дотянуться до окна.
Подскочивший Митя врезался в него всем телом. Ему показалось, что его окунули в кипяток и в ледяную реку, в боль и в бесчувствие, в кипящий ураган и в пустое, лишенное воздуха пространство… он чувствовал, что умирает, но каким-то чудом вцепился в этот лунный свет, удерживая его. И нащупал под рукой тонкие детские пальцы, что яростно выкручивались, пытаясь выскользнуть из его хватки.
— Что ты делаешь? — хлеща крыльями, мара упала сверху.
— Не пускай их в дом! — закричал Митя.
— Почему?
«Вот ведь… Мара — а девчонка!»
Он в ярости рявкнул:
— Потому что им туда надо!
Как будто могла быть другая причина! Враг чего-то хочет? Сделай так, чтоб не досталось!
Пылающий меж его ладоней свет рванулся, просачиваясь сквозь пальцы как вода, детские лица мелькнули сквозь марево, и лунное сияние взмыло вверх, к окну… Широко распахнутыми крыльями мара перегородила оконный проем и зашипела, скаля клыки. Сияющий сгусток скользнул к другому окну — мара метнулась тоже. Они танцевали перед фасадом — сверкающее серебристое облако, очертанием напоминающее две тесно прижавшиеся фигурки, и тонкая, как штрих карандаша, мара в ореоле черных крыльев. Они отчаянно метались, но мара успевала, успевала, успевала, точно чутьем угадывая, куда кинутся детишки.
Смутные образы рассыпались следом за ними, призрачные изображения на миг зависали в воздухе… Неспешно шагающие меховые горы — мамонты! Грохот обтянутых кожей барабанов! И двое детей, ничего не видящих — их веки зашиты, ничего не слышащих — даже рев рогов не может поколебать их спокойствия, безучастно шли сквозь толпу людей в шкурах. К яме. Длиннобородый седой жрец, взмах копья… наконечник с хрустом вошел в висок мальчишке, пробил насквозь и вышел… из виска девочки. Они рухнули в яму, вдвоем, соединенные навеки одним ударом. Люди вокруг ямины заорали, потрясая копьями, их вопль отразился от небес. И сыпались, сыпались в ямину меха и шкуры, костяные ожерелья и наконечники стрел — прямо на вытянувшиеся на дне детские тела. Плечом к плечу, виском к виску, в медленно разгорающемся вокруг лунном блеске…
…Лунный блеск вдруг скатился вниз, как пролитая на оконное стекло вода. Две детские фигуры зависли в воздухе на фоне бревенчатой стены дома-крепости — изогнувшись, как нанизанные разом на невидимое копье. Зашитые грубыми стежками веки впервые дрогнули, точно пытаясь подняться, по телам прокатилась дрожь, на безучастных лицах мелькнул отблеск эмоций… Митя даже не понял — каких. То ли страха, то ли… облегчения? Лунный блеск вспыхнул еще раз, последний, окутывая тонкие фигурки… и пропал вместе с ними, рассыпался бликами. Когда погасла последняя искра, не осталось ничего.
Рыжая мара извернулась в воздухе… посмотрела на замершего внизу Митю… хрипло то ли каркнула, то ли расхохоталась… и тяжело взмахивая крыльями рванула вверх, навстречу… опускающимся на двор сумеркам.