Глава 45. Местные и пришлые
С протяжным, душераздирающим скрипом дверь в дом обвисла на одной петле — и вдруг осыпалась древесной трухой. Тонкая струйка праха потекла через порог. Дом-крепость с тягостным скрипом просел на угол.
С грохотом рухнули ворота.
— Митька! — заорали с другой стороны, из вдруг вернувшегося мира… и словно подстегнутый этим криком Митя ринулся в разрушающийся дом.
Вокруг все сыпалось. Рассыпались в прах цветные коврики под ногами. Опадающими листьями срывались со стен ярморочные литографии. Гниль охватывала сундуки и поставцы, черно-зелеными разводами бежала по деревянным стенам. В доме перекликались тревожные голоса — кто-то из домочадцев Бабайко все же уцелел. Мимо, захлебываясь рыданиями, проскочили уже виденная баба с ребятенком. Мите не было до них дела, он мчался по… он вдруг понял, что бежит по следу как пес, по четкому даже не запаху — чувству. Чувству смерти. Тот, кого ему так хотелось догнать, был живым, но… его словно покрывал слой костной пыли и могильной земли. Тот, за кем он бежал, был… виновен.
И зачем этот самый виновный ему нужен? Да вовсе незачем, не его это дело… если только… если только это не Алешка Лаппо-Данилевский! Из груди у Мити вырвалось что-то вроде сдавленного рычания… и он ринулся вперед. Скорее, скорей! Не зря же поганец здесь в плаще и шляпе Рокамболя изображал, наверняка его лица никто не видел. Если он каким-то чудом улизнет — Митя лишится удовольствия спровадить поклонника Лидии на каторгу! Разом с его батюшкой! Митя понесся вихрем, каким-то чудом огибая груды праха и перескакивая ямины в насквозь прогнившем полу. Впереди мелькнул край черного плаща — знакомая фигура перемахнула подоконник. Митя вскрикнул от азарта — и прыгнул следом.
Волна пара окутала его, напрочь закрывая видимость, а когда развеялась, он понял, что в погоне за улепетывающим «Рокамболем» проскочил весь дом и теперь стоит на заднем дворе. А отчаянно плюющаяся кипятком паро-телега мчится прямиком на рассыпающийся от гнили забор. Митя вскрикнул снова… вперед, вперед, у него еще есть шанс! Один прыжок — и он в кузове, задрать Алексею его же собственный плащ на голову и приложить кулаком… Скорее, иначе тот уйдет и причастность не докаже…
Чудовищный удар сбил Митю в прыжке. Мир перед глазами перевернулся, забор встал «вверх ногами», Митя покатился по земле… Удары кулаков посыпались, казалось, со всех сторон.
— Получай, получай! — лицо Ингвара было красным, безумным, отчаянным. — Ннна, предатель!
Митя коротко, без замаха всадил выпрямленную ладонь Ингвару под печень. Руку прострелило болью от кончиков пальцев до локтя… зато Ингвар только хрипло охнул и скорчился, поджимая кулаки к груди.
Митя шумно выдохнул… свалил с себя съежившееся от боли тело, и с трудом поднялся на четвереньки. В заборе зиял пролом. Тарахтение паро-телеги доносилось издалека — и казалось издевательским. Все, не догнать.
Митя, пошатываясь, поднялся… посмотрел на скорчившегося у его ног Ингвара. Криво усмехнулся: из-под разорванного ворота блузы виден был след от цепи на шее.
— Надо же, как мы похожи… — пробормотал Митя… поколебался мгновение… и все-таки саданул носком сапога Ингвару в бок. Для большего сходства. Потер грудь и собственные бока — кулаками немчик бился больно.
— Между нами ничего общего! — неукротимо прохрипел Ингвар. — Я… Я расскажу, как вы меня бросили, трус! Если бы не брат и Аркадий Валерьянович… Но они узнают про вас всё! И Лидия тоже!
Все — это навряд, резню, учиненную Митей среди мертвяков, Ингвар не видел, по другую сторону забора он свалился раньше. Хоть в этом повезло. А остальное…
Митя присел рядом с Ингваром на корточки… и стиснул пальцы у него на плече. Немчик снова дернулся от боли — так и есть, вывихнуто. Митя просто-таки с нежностью улыбнулся в побелевшее от боли лицо Ингвара.
— А я расскажу… и моему отцу, и вашему брату… и ей, Лидии… — губы его чуть заметно скривились. — Например… например, о том… как вы так умоляли Бабайко вас не трогать… сапоги ему целовали… обещали сделать, что угодно…
— Аааах! — глаза у Ингвара распахнулись широко-широко, и не понять, от боли или возмущения. — Но это же… неправда! Я не…
— Вот и посмотрим, кому поверят… — усмехнулся Митя. — Ваш брат и даже мой отец… — он неприязненно скривился. — …может быть и вам. А вот Лидия…
— Вы! Вы подлец! — жарко выдохнул Ингвар.
— Вот и помните об этом. — успел еще шепнуть Митя.
Из-за угла медленно оседающего, проваливающегося внутрь себя дома выскочил Свенельд с секирой наперевес… и в изодранном в клочья сюртуке, сплошь покрытом коркой праха и, кажется, внутренностей. Прилипший к рукаву глаз Митя точно заметил.
— Он здесь! Аркадий Валерьянович! — закричал немец.
Мгновенным движением Митя перетек в другую позу — пальцы разжались, ладони заботливо подхватили Ингвара под спину, а на лице возникло выражение обеспокоенности.
— Ингвар! — старший брат рухну рядом на колени. — Митя, что с ним?
— Он… он… — прохрипел Ингвар… и замолк, глядя на Митю с беспомощной ненавистью.
— Он… — повторил Митя, одаривая Ингвара испытывающим взглядом. Хмыкнул — вот так-то лучше! — и с искренним участие в голосе воскликнул. — Он пытался задержать сообщника! Но тот сшиб его и умчался на паро-телеге! Вот туда! — и драматичным жестом указал на пролом.
— Герр Лемке! — заорал подбегающий к ним отец.
— Яволь, герр командирен! — рявкнули с высоты паро-бота механик, и громадные ножищи автоматона гулко протопали мимо — бух-бух-бух! Переходя на стремительный тяжеловесный бег, паро-бот ринулся в погоню. Сидящий меж его могучих железных плеч механик приподнялся в седле, обзирая окрестности из-под руки.
— Митька! Живой!
Дальше уж Митя ничего не видел: отец сгреб его в охапку, притиснул, потряс, отстранил, судорожно ощупывая в поисках ран… не нашел… и залепил такой подзатыльник, что у Мити мотнулась голова.
— Как ты… как ты додумался, глупый… несносный мальчишка! Полез, ночью, где разгуливают навьи! Ты обезумел, ты… Зачем?
Достаточно было просто обнять отца в ответ. Обхватить обеими руками, ткнуться лбом в плечо, как в детстве… На глазах у Ингвара, взирающего на него с бессильным, но лютым презрением. Репутация так тяжело достается и так легко рушится.
Митя поглядел на отца холодно… и словно бы вскользь. И голос тоже был спокойным, холодным и ровным, не сочетающимся с общей растерзанностью внешнего вида. Но если нельзя сохранять хороший тон в одежде, остается лишь блюсти манеры.
— Что же мне оставалось делать, батюшка, раз вы поставили под сомнение мою храбрость?
Отец отпрянул так резко, точно его укусили:
— Что… Когда…
— Вы не поверили, что убить хотят нас, и назвали меня трусом. — монотонно, как говорящий автоматон, повторил Митя. — Поэтому когда появилась мертвячка, мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Она привела меня к цехам, в которых работали мертвяки.
— Цеха? — растерянно повторил Свенельд. — Какие еще… — он перевел взгляд на Ингвара, точно желая услышать подтверждение. Тот неохотно кивнул: настолько неохотно, что Мите даже показалось, сейчас руками поможет, чтоб шея согнулась.
— Лесопилка. Винокуренный. Кирпичный. — столь же монотонно продолжил Митя. — В нашем поместье. Если бы мы начали его осматривать… нашли бы. Чего господину Бабайко совершенно не хотелось.
Отец открыл рот… закрыл… открыл снова… подавился… Казалось, слишком много слов столпились у него в горле и толкались боками, не давая друг другу проскочить.
— Начальника департамента полиции… пытались убить из-за нелегальной винокурни в его поместье? — наконец прохрипел он.
— Я понимаю, что это оскорбительно для вашего положения, батюшка. Но что поделать, господин Бабайко — стихийный либерал. Деньги ставит выше чинов.
— Был. — рассеяно пробормотал отец. — Был либерал. Ставил. Даже под суд отдать некого… — и словно придя наконец в себя, заорал. — Митька, что за дурацкие поступки! Да мне и в голову не приходило считать тебя трусом!
— Зачем же вы говорили слова, после которых у меня не может быть никакой будущности в обществе, пока я не докажу их… ошибочность? — чувствуя острое, болезненное наслаждение и от собственного высокомерного превосходства, и от растерянного взгляда отца, процедил Митя. — Чтобы подтолкнуть меня на дурацкие поступки?
— Опять твое… общество? — фейерверковой «шутихой» взвился отец. — Ты можешь хотя бы сейчас…
— Аркадий Валерьянович! — негромко сказал Свенельд, и отец замолк и отвернулся, тяжело дыша. Свенельд некоторое время смотрел на него, потом вернулся к Мите. — Только как… стихийный либерал Бабайко мог приказывать мертвецам?
— Вот именно! — с ненавистью глядя на Митю, прохрипел Ингвар. — Он что… тайный Мораныч?
Митя полоснул его таким взглядом, что Ингвар невольно отпрянул. Тут же разозлился на себя, захотел что-то сказать…
— Ингвар! — голос Свенельда Карловича лязгнул металлом. И уже почти шепотом он добавил, — Помолчи!
— А это и не он приказывал. — Митя двинулся к оседающим развалинам дома.
Кучки полусгнившего тряпья у колодца не заставили его остановиться — мало ли тут мертвяков валяется… И только через пару шагов он обернулся и стремительно пошел, почти побежал назад. Они лежали там все: убитый Бабайко сын, его младший брат и оба зятя… и последним, глядя в небеса пустыми неподвижными глазами — сам Бабайко. И узнал-то лавочника Митя только по вышивке на рубахе: пухлые щеки опали, повиснув складчатыми курдюками, живот провалился до хребта, будто сдувшийся воздушный шар, а нос, наоборот, заострился.
— Когда мы вошли, они были уже мертвы. — вопросительно поглядывая на Митю, сказал Свенельд.
— Он принес в жертву сына. Собственную плоть и кровь. — выдавил Митя. — Сам сказал: берите! Вот они и взяли. Всю. Всю плоть. И всю кровь. Наверняка там, в доме… — он мотнул головой в сторону осыпающихся развалин. — …и дочерей найдем.
Вспомнились выскочившие из дома баба с ребенком — значит, не родственники. Повезло им.
— Кто — они? — нетерпеливо спросил отец. — Кто взял?
Митя снова кивнул на развалины. Сил ворочать языком не осталось, слабость накинулась как мазурик из засады, подломились ноги, так что он обессилено плюхнулся на бортик колодца, заработав очередной гневно-презрительный взгляд Ингвара. Чем тот недоволен на сей раз? — подумал Митя, и тут же обнаружил, что уселся совсем рядом с мертвецами. Зло дернул подбородком — его соседство не смущало, а Ингвар — как угодно.
— Внизу? — деловито спросил отец, и на Митин слабый кивок обернулся к немцу. — Свенельд Карлович, вы не могли бы…
Ковши паро-бота принялись медленно и аккуратно раскапывать развалины. Сыпалась древесная пыль, раскатывались чурбаки, из ковша вываливалась то золоченая ножка стула, то медная кастрюля. Очередной взмах ковша открыл буфет — от него осталась лишь половина, перерезанные пополам полки топорщились ломанной щепой, а в глубине стояла знакомая бело-голубая фарфоровая чашка с монограммой их поместья. Хоть обратно забирай. Митя криво усмехнулся.
Ковш паро-бота вгрызся в остатки стены… из-под груды древесной трухи выглянул край бревенчатого настила из цельных бревен, золотистых, ровно только что ошкуренных. Еще пара взмахов ковша… и обломки просыпались в открытый люк в подпол. Уводящие вниз ступеньки терялись в темноте. Отец и Свенельд Карлович переглянулись.
— Сомневаюсь я, что у него там бочки с квашеной капустой хранились.
Свенельд Карлович кивнул… паро-бот запыхтел, пуская пар из сочленений стальных лап, уперся в землю могучими ножищами… Край его ковша подцепил бревно и принялся выковыривая, точно как выковыривал камни из заброшенной пашни. Пыхнуло, хрустнуло… выломанное из настила бревно с грохотом отлетело в сторону. По бревнам пробежал серебристый свет — стремительно, как огонек по пропитанному керосином фитилю, прокатился от края до края, рассыпался ледяным фейерверком, стрельнул разок-другой мелкими искрами… и потух, исчезнув, точно и не было. Бревна начали стремительно темнеть, запахло гнильем.
Не выдержав, Митя колупнул ближайшее, откалывая длинную щепу, тут же осыпавшуюся в пальцах горстью мокрой трухи.
— Митя! — гневно рявкнул отец. — Хватит уже доказывать!
— Там никого живого нет… — повел плечом Митя. — И неживого тоже…
Ковши паро-бота смахнули уложенные бревна, как крышу с собачьей будки. Автоматон так и застыл, задрав к небу «лапы». Свенельд Карлович приподнялся в седле…
— …только полностью мертвое. — закончил Митя.
— Могильник. — шепот Штольца упал с высоты паро-бота точно кирпич с крыши.
Земля под бывшим домом Бабайко была словно расчерчена на крохотные клетушки-комнатки из вертикально вбитых чурбачков. В каждой, в окружении скудной утвари — полузасыпанных землей битых горшков и обрывков ветхих тканей, скорчившись и поджав колени к груди, лежало по скелету, а порой и по два-три. И только посредине, в самой глубокой и просторной из ям, лежали двое. Окутывающие маленькие, ясно, что детские, скелеты меховые одежды, густо расшитые костяными бусинами, казались новехонькими, точно вчера сшитыми — ворсистый мех трепетал под налетевшим ветерком. Скелеты лежали бок о бок, склонившись головами друг к другу и прижавшись так плотно, будто срослись. И там, где их виски соприкасались… торчала рукоять ножа. Посеребренное лезвие вошло меж черепами.
— Кто… что это? — стоя на краю провала, прошептал отец.
— Боги. — тихо шепнул соскользнувший из седла паро-бота Свенельд Карлович.
— К… какие еще… — таким растерянным Митя отца никогда не видел.
— Местные. — вздохнул Свенельд Карлович. — Племенные… Я, конечно, всего лишь любитель. — он смутился, но продолжил. — Но по особенностям захоронения, манере трупоположения, грубой керамике… видите, даже без гончарного круга, на плетеную основу глину лепили… могу сказать, что… здешний могильник старше не только христианства, но и Чтимых Кровных Предков вашего народа: Сварога, Даны, Макоши…
— И… что? — не понял отец.
— Неужели вы думаете, Аркадий Валерьянович, что в ту давнюю пору человеческие племена жили без богов? — криво усмехнулся Свенельд Карлович. — Хотя бы вот таких маленьких… и очень местных. Зато всевластных на своей территории.
Всевластных! Митя задохнулся. Так вот почему они и мертвецов подымали, и воду, и землю… Их мертвецы! Их вода! Их земля!
— Я видел! — прошептал он. — Видел, как их убивали!
— Пророком сделались, Дмитрий? — процедил молчавший до поры Ингвар. — Теперь в провидческих припадках биться будете, пену изо рта пускать?
Старший брат только мазнул по нему раздраженным взглядом и повернулся к Мите.
— Чтобы перестать быть человеком и стать… чем-то иным… всегда надо пройти через смерть. — он вдруг смутился. — Во всяком случае, так утверждают наиболее известные ученые авторитеты по первобытным культам.
«И Кровные Внуки Чтимых Предков» — подумал Митя.
— То, что мы наблюдаем тут, больше всего похоже на картину культа Купала и Купальницы… — продолжал старший Штольц. — Вероятно, Бабайко нашел их, когда строил дом.
— Колодец копал. — пробурчал Митя, не отрывая глаз от двух маленьких тел на дне ямы. Точнее, от рукояти воткнутого в них ножа.
— А я ведь говорил! С ходатайством в земство обращался! И к губернатору! — зло бросил Свенельд Карлович. — В здешних землях надо проводить серьезные раскопки. И вводить государственную собственность на все находки.
— Своими скифскими сокровищами пожертвуете, Свенельд Карлович? — стараясь — почти безуспешно — чтоб его вопрос не звучал язвительно, спросил Митя.
— Мой брат думает не только о себе. — процедил Ингвар.
— Я нашел скифское золото… а господин Бабайко присвоил древнейших богов! — брата Свенельд не слушал.
— Знать бы еще, как лавочник заставил их выполнять свою волю. — устало вздохнул отец — и тоже уставился на скелеты в яме. Точнее, на рукоять воткнутого меж ними ножа.
— Если герр Лемке догонит сообщника… — начал Свенельд Карлович.
Бух-бух-бух! Из-за забора воздвиглись широкие стальные плечи автоматона. Привставший в седле паро-бота механик еще издалека кричал по-немецки:
— Герр коммандирен, я даже по окрестностям поездил, поискал, никаких следов! Вы уверены, юноши, что негодяй уехал на паро-телеге? Ох, майн готт, что здесь у вас?
— Никаких следов… — не отвечая на удивленный возглас немца, повторил Митя. Враз исчезнувшие следы — знакомо-то как!
Отец испытывающе посмотрел на него и спрыгнул в яму с двумя детскими скелетами.
— Аркадий Валерьянович, что вы делаете? — всполошился Свенельд Карлович, что-то удивленно каркнул по-немецки герр Лемке, но отец уже наклонился над телами… и выдернул нож.
Тот выскользнул без малейшего сопротивления, легко и плавно, точно из ножен. Митя с ужасом зажмурился… и не открыл глаза, даже когда услышал рядом шаги. Шаги стихли. Митя тяжко, обреченно вздохнул и приоткрыл один глаз.
Отец стоял рядом — и держал нож в руке. С коротким — как раз в ножнах под рукавом носить, отблескивающим серебром лезвием и ухватистой костяной рукоятью.
— Твой? — тихо сказал отец. — Ты их упокоил?
— Нет. — коротко и зло отрезал Митя. — Не я.
— Почему ты мне все время врешь? — снижая голос до почти неслышного шепота, также зло спросил отец. — Это ведь… подвиг, Митька! Ты всех спас — не только нас, но и жителей этой деревеньки, мертвяки бы потом туда пошли.
— Вот именно. — отрезал Митя. — И если я говорю, что не я, может, ты наконец поймешь, что я говорю правду? — и отвернулся от отца. — Свенельд Карлович! Мне неловко вас беспокоить… но мой автоматон пришлось бросить в степи. Хотелось бы его найти до темноты, если он еще цел.
— Конечно, Дмитрий. — кивнул тот, направляясь к своему паро-боту. — Если Аркадий Валерьянович не против, сейчас и поедем.
Бух-бух-бух! Паро-бот мерял громадными шагами степь. Мимо медленно плыли поросшие сорняками холмы. Стремительно темнеющий горизонт покачивался в такт то приподнимающей, то опускающейся спине автоматона, за которую цеплялся Митя.
— Свенельд Карлович… — наконец решившись, он повысил голос, перекрывая шипение пара. — А ведьмы… про которых местные говорят… кто они? Или вы в них не верите, как Ингвар?
Штольц долго молчал, только и слышалось бух-бух-бух — шаги автоматона, стук поршней и ш-ш-ш — шорох пара.
— Сейчас время людей. — наконец тихо, едва различимо среди шумов откликнулся Свенельд. — И Бога Единого, Бога Людей. Но… Ингвар родился уже тут, а я — еще там, на берегу северного моря. Мы помним… Помним, что те, кого сейчас называют Старыми, Древними, Кровными Предками, когда-то тоже… были богами. А у них были служители. В рыбацких деревнях детей Одина еще живут вельвы. А в здешних — ведьмы.
— Вы думаете… — неуверенно начал Митя.
— Я слишком… цивилизованный. Я — думаю. А мой дед знал: хочешь попросить Старых — ищи вельву.
— И найдешь… — едва слышно шепнул в ответ Митя.