Глава 47. Ведьма, которой нет
Паро-конь бежал по степи, пойманный домовик шуршал в мешке, все пытаясь прогрызть плотную ткань. Наконец, невдалеке показалась знакомая роща.
— Принес мий хрестик? Чи такому поважному панычу що до рук попало — то пропало? — спросил девчоночий голос — сквозь насмешку в нем отчетливо пробивалось напряжение.
— Ну почему же? Могу и отдать! — Митя нырнул под ветки.
Застилающий землю ковер старых листьев был вскопан там, где он отбивался от мертвяка. Митя невольно передернул плечами… и понял, что жест этот вовсе лишний. На самом деле он не вздрагивал, глядя на место, где навий чуть не убил его. У него не холодело в груди, не бежали по лопаткам ледяные мурашки. Ему было лишь жаль — потому что совершенно не было страшно. Никогда больше он не сможет испугаться мертвых.
Он не хотел такого! Совсем не хотел!
Девчонка стояла на том же месте, где он увидел ее в первый раз.
— Возьми! — он шагнул ближе, протягивая сжатый кулак.
Она на мгновение заколебалась, чувствуя подвох, но забрать крест хотелось сильнее, и она протянула руку…
— Ай! — и с испуганным криком выронила упавший ей в ладонь посеребренный нож. Тот самый, что отец вытащил из могильника.
Он снова успел поймать ее за косицу, с силой притянул к себе и уставился в лицо. Должна же хоть как-то измениться та, что убила богов. Пусть маленьких, но и девчонка тоже — не крупная. Всё такая же серая, тощая и ушастая. Ничуть не изменилась.
— Это ведь ты упокоила их, верно? — он дернул за косу, не обращая внимания на слабые пальцы, пытающиеся разжать его хватку. — Можно было и не отбирать твой крестик, чтоб ты пришла, ты бы и так меня не упустила, да, ведьмочка? Ох, ты и забавлялась, небось, тогда, видя, как я тебя вроде как заманиваю!
— Ты ж досвидчена людына, паныч, сам знаешь, ведьм не бывает. — безуспешно пытаясь высвободить косицу, пропыхтела она.
— Оказывается, среди образованных людей на этот счет разные мнения. — фальшиво обрадовался Митя. — Некоторые утверждают, что такие как ты очень даже бывают! Даже описывают вас ну просто слово в слово: хитрые, наглые и беспринципные! Так и норовят врагам выдать, да жар чужими руками загрести.
— Сам-то ты дуже хороший, панычу! — фыркнула Даринка. — Дружка свого в доме з мертвяками кинул, а сам утёк! Як ты з ним, так и я з тобой!
— Так было нужно!
— Так и мэни треба було! Крим мэнэ их никто упокоить не мог!
— Потому что ты их и разбудила? — тихо спросил Митя и по тому, как съежилась девчонка, понял, что угадал. — Зачем, ну зачем? — почти простонал Митя. — Тебе не хватало богов? Господа-Вседержителя мало? Кровных Предков недостаточно? Ты хоть понимаешь, что бабайковские мертвяки только чудом всю вашу губернию не поели?
А чудо пришлось совершать ему. А ведь он вовсе не хотел. Просто кроме него там никого не было. Кто б справился.
— Столько смертей, столько… Зачем?
— Не знаю. — отворачиваясь, прошептала девчонка, и прежде, чем он вспылил на эти ее слова, добавила. — Тоди не знала. Привели, показали… як воны там лежат, ци двое, мов заснули. Жалко якось стало — таки ж малые, як я, и не пожили зовсим.
— И из жалости ты разбудила древних племенных богов! — скептически хмыкнул Митя. — Тебе сколько лет тогда было, ты, жрица неведомого культа?
— Та навищо ж так ругаться, панычу! Семь мне було, семь!
— Семь… — повторил Митя и задумчиво так протянул. — А может, тебя убить? А то мало ли что еще ты из жалости натворишь… Мало ли кого еще… Чертей там из пекла выпустишь…
— Як можно, панычу! — с чопорной укоризной покачала головой Даринка. — Бо про чотрив уси знают, що злыдни они, а про цих двох хто ж знал? Недоученная я. Тетенька рано померла… — она опустила глаза. — Сказали, разбужу — долги батькови простят.
— По выкупным платежам долги? — зачем-то уточнил Митя.
Девчонка мрачно молчала, глядя в землю.
— А поднимала на своей крови.
Кивок головы был едва заметен. Понятно. Если прав Свенельд Карлович, и эти самые ведьмы и впрямь были некогда служительницами Древних и даже Пра-Древних… их кровь должна давать много сил, так много, что поднятых кровью девчонки божков только она сама упокоить и могла.
— А стишки те глупые — откуда взялись? Навряд древние племенные боги читали «Степку-Растрепку»?
— Воны — нет. Ада… панночка Ада Шабельская, она читала… вслух… — и девчонка вдруг зачастила, — Я вже килька рокив до них дистатыся намагаюсь, ось як трохи подорослишала, та зрозумила, що воны роблять! Та тильки воны ж, не будь дурни, меня до сэбэ не пускали! А з тобою прошла. — ее прозрачные, бесцветно-серые глаза уставились на него с пристальным, недобрым интересом. — З тобою теж не все просто, панычу? Бачила я, як ты тех мертвяков крошил.
— Больше столько за раз не получится, это только после первого упокоения… — неожиданно для самого себя поделился Митя, и тут же сам себя одернул. — Не обо мне речь! Ты, выходит, бедное, несчастное дитя, заставили тебя, обманули… а следы зачем прятала? Алешку Лаппо-Данилевского, когда он из дома Бабайко удрал, зачем прикрыла?
Она снова уставилась в землю.
— Расскажешь о нем. — властно бросил Митя.
Худые лопатки под вышитой рубахой протестующе шевельнулись.
— Я сказал — расскажешь! — повысил голос Митя. — Пойдешь к моему отцу и во всем признаешься. Про Алешку, про его отца… ты ребенок, тебе ничего не будет.
— И батьке моему, который велел сделать, чего паны попросят, иначе по миру пойдем — тоже ничего не будет? Мамке, которая знала, да не донесла? — и по выражению лица Мити сразу все поняла. — За поднятие навий сколько каторги дают?
— За сообщничество…
— Один черт, прости Господи! — отмахнулась девчонка и уставилась на Митю, мрачными, разом потемневшими глазищами. — Хучь ты меня, паныч, полиции сдай — мовчаты буду! Хучь режь, хучь жги — ани словечка не скажу!
И Митя понял — не скажет.
— Они ведь снова что-нибудь придумают. Алешка с его папашей. — также мрачно процедил он.
Плевать на Бабайко, но невыносимо знать, что младший Лаппо-Данилевский от него ускользнул. Да и старший тоже… смеются, небось, язвят… как ловко всех провели.
— То вже не моя печаль! — твердо отрезала девчонка. — Що сама натворила — за то расплатилася, а до чогось иншего мне дела нет.
— Расплатила-ась? — злорадно протянул Митя. — По твоей… — он пожевал губами, словно проглатывая слова, и наконец выдавил. — …детской невинности здесь убивали живых и тревожили покой мертвых. Попрана воля и власть Мораны-Темной, а самое главное… Крестьянская девка подняла мертвецов и заствила их работать на местного лавочника? Знаешь, что скажут в обществе, когда прослышат об этом? — он шагнул к ней близко-близко, уставился глаза в глаза, так что девчонка невольно вздрогнула под его мрачным немигающим взглядом. — Скажут… удобно-то как! Мертвые рабочие у станков, мертвые крестьяне на земле… не едят, не пьют, не обманывают хозяев, не просят жалованья. А живые тогда… зачем, а, ведьма? Батька твой, мамка, которые так удачно рассчитались с долгами… на что они вообще?
Девчонка нервно сглотнула:
— А… нехай говорят… где ж они снова богов-то найдут?
— Я тоже раньше не думал, что богов можно на огороде накопать. До того как приехал в здешнюю… — Митя стиснул челюсти, и процедил сквозь зубы. — …провинцию.
— Но князья Моранычи не допустят…
— Ах, теперь ты вспомнила о Моранычах! Конечно, не допустят, только во что это роду обойдется? За дармовых работников глотки рвать будут — только намеки на возможность! Но это… как ты там говорила — не твоя печаль? Ничего, сейчас станет твоей. — и широкий толстый ремень сам собой скользнул в руку.
Девчонка поглядела на него безумно расширившимися глазами… пронзительно взвизгнула и рванула прочь. Но Митя дернул ее к себе, перекинул через колено… и огрел ремнем по обтянутому пестрой разрезной юбкой тощему заду.
— Да как вы смеете! — отчаянно суча ногами, пронзительно завопила девчонка. — Отпустите меня немедленно, вы…
— Это тебе за пробужденных богов: за одного! За второго! — не обращая внимания на крики, продолжал орудовать ремнем Митя. — За цеха у нас в именье! За Гришку из поезда — чем черт не шутит, вдруг бы мы с ним и впрямь подружились…
— Ни с кем ты подружиться не можешь, потому что изверг! Пусти-и! Меня по закону нельзя бить!
— А я тебя как Гнат Гнатыч — по беззаконию! За Гришкиного отца, за нападение в роще…
— Я тебе жизнь спасла, два раза — пусти-и-и!
— За первый я тебя отцу не сдаю, а за второй — дяде, а уж он бы с тобой за поднятых мертвецов… И за тех, что на дороге… и за тех, что в имении…
— Вира-а-а! Выкуп! — извиваясь, провизжала девчонка.
Поднятый ремень остановился в воздухе. Даринка, отчаянно всхлипывая, скатилась с его колен, отползла, баламутя лежалую листву, вскочила.
— Ну и какую же виру ты готова предложить за все мои… неудобства?
— Только про сэбэ думаешь. До инших и дела нема! — зло размазывая слезы по щекам, всхлипнула она.
— Уж кто б говорил…
— Мне есть дело! Я… — она полоснула его взглядом.
Надо же, сколько ненавидящих — сперва Ингвар, теперь эта…
— Я… — руки ее опустились, и она вдруг поникла. — Кажуть, вас домовик донимае. Можу допомогты.
— И что ж ты можешь? — подозрительно прищурился Митя.
— Можу навчиты як нового вывести: береш зносок, тобто яйцо без желтка, та и носишь его девять ден подмышкою, да гляди — не моешься!
— Мало получила? — прищелкивая ремнем, поинтересовался Митя.
— А що таке, бани у вас все одно нету… Ладно, ладно! — увидев его перекошенную физиономию, Даринка метнулась к брошенному под деревьями мешку… и сунула Мите в руки ночной горшок с вензелем. — На! Це з вашего поместья. Ему виддашь! — и кивнула в сторону притороченного к седлу автоматона мешку.
— Зачем? — невольно подхватывая едва не упавший горшок, изумился Митя.
— Побачишь! — Даринка отскочила… и юркой змейкой ввинтилась в кусты. — А тоби я ще помщуся! Ты мне не батько, щоб ремня давать! Чуешь? Помщуся! — донесся из-за деревьев ее голос.
— А ну, стой! — Митя ринулся за ней, в мгновение ока проскочил жиденькую рощу насквозь… и остановился. Степь просматривалась на сотню шагов окрест. Вокруг никого не было. — Опять оморичила… в-ведьма! — зло протянул он. Повернулся и пошагал к автоматону. Остановился возле мешка с домовиком… Чем избавляться от домашнего духа, лучше попробовать… даже если проклятая девчонка сейчас глядит да смеется. Митя растянул веревку и сунул горшок в торбу с домовым.
— Ай! — донесся оттуда писк… потом тишина… и пронзительный счастливый вопль. — Вернулось! Хозяйское добро вернулось! Панычу, а, панычу, а ще щось вернуть можешь?
— Если будешь себя хорошо вести. — пробурчал в ответ Митя.
— Анчутка будет хороший, послушный, анчутка все-все делать будет! — радостно затараторил из мешка домовик. — Добро вернулось… — и вдруг подавился лепетом, кажется, нырнув в горшок прямо там, в мешке.
Сзади дохнуло холодом и запахом раскопанной земли. Митя медленно обернулся.
На толстой ветке, сложив крылья, сидела рыжая мара — и пристально глядела на него жуткими глазищами.
— Зря ты ее отпустил. — выщеривая клыки, проскрипела она. — Лучше б и вправду убил. Сразу бы второе условие выполнил. — она вдруг свесилась с ветки и ее обтянутая желтоватой пергаментной кожей физиономия оказалась прямо у Митиного лица. — Нежить ты упокоил — пора убить человека.
— Я… никого… убивать… не буду! — прямо в клыкастую морду выкрикнул Митя, запрыгнул в седло паро-коня, дернул рычаг и погнал автоматон прочь, слыша как в роще плещет крыльями рыжая мара и хрипло хохочет:
— Будешь, ой будешь! Куда ж ты теперь-то денешься!
Конец первой книги