Глава 24

***

Бурная реакция и мысли сделали свое дело, бессовестно реализовавшись в моменте…

Из универа я поехала домой и никак не могла найти себе там места. Даже побродила туда-сюда по коридору, крепко сжимая телефон в руках и ожидая хоть какого-то ответа. Но Марк просто проигнорировал… Телефон молчал, а мой внутренний голос вопил: «Ну и пусть, не лезь. Забудь! Он не имеет к тебе никакого отношения».

И мне стоило бы послушать, но вместо этого я сложила в пакет мамины припасы на случай Савкиной болезни, быстро сварила бульон и вызвала такси.

Это был порыв. Необдуманное желание, которое в любую секунду могло вылиться не в самые радужные последствия. Но что-то внутри меня отзывалось и считало это решение верным.

Я же действительно волновалась и где-то в глубине души соскучилась по нему. Даже после всего случившегося…

Странные эмоции, особенно когда ты в жизни не делала ничего спонтанного, можно сказать, идущего от сердца. Из самых глубин подсознания. Ведь обычно все только по плану.

Но всегда же есть ложка дегтя, правда?

Моей стал Одинцов. Мы почти одновременно вышли в коридор, где он проворно преградил мне дорогу, заслонив проход своим телом. Каждый мой шаг влево, вправо отражался Максом как в зеркале.

Подмывающее желание наорать на него погасло в брезгливости и понимании, что, после того как он взял у Марка деньги, я не то что стоять с ним рядом не в состоянии, но и говорить. Слова застряли в горле независимо от того, что я хотела найти им выход и выплеснуть на него ушат помоев из моей боли и негодования.

Я снова смолчала, посчитав, что нужно быть выше этой мышиной возни.

Только вот думала здесь так только я.

Макс снова выставил руку вперед, вынуждая меня отшатнуться к стене и чуть крепче сжать ручки пакета.

– Куда пошла?

Чужой голос, который еще неделю назад казался самым родным, полоснул по сердцу. Тошно осознавать, что ты добровольно когда-то связалась с человеком, который тебя недостоин и вот так просто может предать. Продать, оговорить, оскорбить…

– Не твое дело, – демонстративно отворачиваюсь, стараясь не смотреть на него.

Одинцову мой выпад не нравится, он дергает пакет с глупым смешком и таким же выражением лица, будто мы в начальной школе. По крайней мере, замашки именно оттуда.

Но от неожиданности я, к сожалению, разжимаю пальцы, растерянно наблюдая, как ярко-оранжевые фрукты катятся по полу.

– Апельсинчики? – Макс подбирает один и, сжав в ладони, несколько раз подбрасывает цитрус в воздух. – Неужели к Валиеву намылилась? Синегуз сказал, он там зачах.

– Не твое дело, – пытаюсь оттолкнуть его и освободить для себя пространство. В идеале бы, конечно, просто стать невидимкой.

– Очень даже мое. У нас с ним есть кое-что общее. Мы оба тебя периодически пользуем.

Макс подцепляет локон моих волос и тянет на себя. Это не больно, просто противно. Мерзко, что он меня трогает.

– Закрой рот и убери от меня руки.

– Правда думаешь, что ему твои апельсины нужны? – Он снова подбрасывает фрукт, ехидно улыбаясь. – Вообще не уперлись. Ноги, главное, пошире раздвинь. Поверь, это все, что от тебя требуется. Хотя, сказать честно, даже в этом ты полное бревно.

Он улыбается, а я прилагаю немыслимые усилия, чтобы продолжать держать лицо. Уголки моих губ подрагивают, но очень быстро вздымаются вверх. Улыбка дается мне нелегко, но я уверена, что Макс об этом даже не догадывается.

Отвечать уродам в попытке их задеть – бесполезное занятие. Лучше просто включить игнор. Что я и делаю.

– Придется помыть, – потираю ладошки друг о друга и опускаюсь на корточки.

Делая вид, что Одинцова вообще не существует, складываю фрукты в пакет. Выпрямившись, мельком замечаю его озлобленное лицо и, никак не прокомментировав эту перекошенную гримасу, показывающую, что он явно ждала от меня бурной реакции со скандалом, заворачиваю на кухню и открываю кран с холодной водой.

Пока полощу апельсины под струей ледяной воды, чувствую, как спадает краснота щек и я медленно успокаиваюсь.

Вторая попытка добраться до такси увенчивается успехом. Только вот подкативший к горлу ком никак не дает отпустить произошедшую ситуацию. Почему-то именно сейчас в голову приходят мысли, как нужно было среагировать, что сказать. Например, дать ему понять, что я в курсе, как он меня продал и взял эти деньги…

Но за открывшейся бравадой тянется длинная цепочка страхов. Я снова и снова прокручиваю слова Одинцова. То, что он сказал про Марка… Какова вероятность, что это может быть правдой?

Все слишком запутанно.

Подавленность возвращается, а решение приехать к Валиеву теперь кажется самым глупым. Но дело сделано, я уже стою у парадной, смотрю в камеру домофона и не могу поверить, что вообще на такое решилась. Глупо и необдуманно.

Ноги сами ведут меня к лифту. Голова отключается. На первый план выходят рефлексы. Тут остановиться, нажать кнопку, переступить порожек, посмотреть на Марка, который удивлен не меньше, чем я сама…

В квартире тихо. А взгляд Марка вгоняет в краску. Слишком у него выверенные движения. Слишком правильные интонации. Все это похоже на спектакль. Почему-то все это я начинаю подмечать именно сейчас. Складывается впечатление, что он полностью пропитан ложью.

Может быть, он действительно имеет на меня виды лишь в определенной плоскости? Иначе зачем это все? Валиев непохож на человека, которому нужны отношения, тем более серьезные. Так, девочка на пару-тройку недель, чтобы скоротать ночи, пока не надоест и ей на смену не придет другая.

Хочу ли я быть такой девочкой? Определенно нет.

Он может быть сколько угодно милым и красноречивым, но в один прекрасный момент это закончится. Сейчас я знаю одно – любые отношения с Марком не пройдут для меня бесследно. Я это чувствую. Понимаю, что меня к нему тянет. Как бы я ни твердила себе обратное, механизм уже запущен и столкновение почти неизбежно.

Нужно уходить. Нет, нужно бежать!

Я принимаю это решение, сталкиваясь с Марком глазами. Он смотрит выжидающе, от его взгляда веет теплом, и это подкупает. Не меня, а мой внутренний мир, который до сих пор верит в розовых единорогов и в ту самую – истинную, настоящую любовь.

Мы перебрасываемся парой фраз, и, вопреки всем своим протестам, я безвольно снимаю пуховик. Что-то в его голосе меня снова подкупает. Я начинаю склоняться к тому, что он может быть искренним.

Когда мы оказываемся на кухне, повисшая в воздухе неловкость троекратно увеличивается в размерах. Марк что-то спрашивает, я отвечаю не задумываясь, цепляясь за принесенный пакет, как за спасательный круг. Пока я вытаскиваю баночки, чувствую себя на чужой территории в безопасности.

Только вот вихрь, с которым Марк оказывается рядом и впивается в мои губы, сносит все рамки и устои к чертям.

Несколько минут сумасшествия, за которым следует взрыв.

Мои ступни отрываются от пола. Марк усаживает меня на столешницу, продолжая напирать, теперь даже сильнее. Более глубокий поцелуй, более спутанные мысли и застрявшее в груди щемящее чувство, которое приводит меня в себя. Возвращает в реальность, не давая до конца раствориться в ласках его рук.

Огромный, мигающий красным восклицательный знак со словом «опасность».

Все, что сейчас происходит, похоже именно на то, что ляпнул Одинцов.

Валиеву не нужна моя глупая забота. Ему нужно мое тело.

– Я пришла не спать с тобой, – впиваюсь ногтями в его плечи, пытаясь прекратить все это сейчас же. – Принесла суп и… хотела позаботиться. Позаботиться, а не прыгать в постель…

На последних словах в горле встает ком. Мои руки ослабевают и безвольными плетьми падают вниз. Накатывает отчаяние. Приходится сделать усилие, чтобы собрать пальцы в кулаки.

Картинка размывается. Я чувствую выступившие слезы и ненавижу себя за это.

Это же такой позор – разрыдаться перед каким-то парнем.

Нужно собраться. Но вместо этого я вздрагиваю. Марк касается моего лица, приподымает подбородок, заглядывая в глаза, полные слез. Читающееся в его взгляде сожаление делает еще хуже. Я больше не могу держать себя в рамках и начинаю открыто плакать, чувствуя, как по щекам катятся соленые слезы.

Проявление чужой нежности и заботы всегда было триггером. Холодная семья взрастила во мне страх к таким простым вещам, как проявление чувств.

Я стекаю со столешницы, пользуясь его замешательством, и практически усаживаюсь на пол. Марк опускается передо мной на корточки следом, видимо, все еще стараясь уловить нить происходящего.

А меня бесит то, что он ни черта не понимает! Разве это не очевидно? Я все знаю, Валиев. Все твои мотивы и намерения мне известны и ни капли не импонируют.

Я как полная идиотка приперлась сюда, чтобы поддержать тебя, а ты только и думаешь о том, как залезть ко мне в трусы.

Его взгляд мечется по моему лицу, рука взметается в воздух и взлохмачивает короткостриженые волосы. Он хмурится. Его брови сползаются к переносице, где мгновенно появляется небольшая складка.

– Расскажешь? – он касается моего плеча, но сразу убирает руку, стоит мне проследить за его движением. – Е-ва…

– Мне нужно домой, – растираю слезы по лицу рукавом водолазки и предпринимаю попытку встать.

Марк мгновенно прижимает меня обратно к полу, не давая подняться.

– А мне нужно понять, что происходит.

В его интонации нет злости или раздражения, скорее, огромная озабоченность происходящим. Он, видимо, действительно пытается понять…

– Я тебе не подхожу. Ты мне тоже. Что непонятного?

– И рыдаешь ты, видимо, именно из-за такой вот жизненной несправедливости, да? – он отшатывается и вот теперь говорит немного резковато.

– Думай как хочешь.

Я снова хочу сбежать. Спрятаться. Говорить о чувствах у меня нет никакого желания. Я начинаю злиться и больше не хочу с ним ничего обсуждать. Откровенничать – тем более.

Марк вырастает надо мной и протягивает руку. Я смотрю на его пальцы и, проигнорировав жест любезности, оттолкнувшись ладошками от пола, поднимаюсь на ноги.

Валиев сжимает губы в тонкую полоску и втягивает правую щеку, явно прикусывая ее зубами изнутри.

– Ты права, – он кивает. – Понимать тебя я не обязан. Ты хотела идти? Проваливай.

Марк пинает табуретку и с мрачным видом выходит из кухни, оставляя меня там одну.

Мне снова хочется разрыдаться, только теперь громко, ни от кого этого не скрывая. Я просто одержима этим желанием, но, вопреки подтруниванию разума вроде: «Расплачься! Он вернется, и вы поговорите. Ты же этого хочешь! Не ври себе», – я шмыгаю носом и, обняв плечи, шагаю в прихожую.

Где-то в глубине квартиры слышатся голоса, будто Марк включил телевизор или запустил видео на ютубе. Поворачиваюсь на этот шум и, снова всхлипнув, натягиваю пуховик. И чего я добилась? Хотя вопрос нужно ставить по-другому: чего я вообще хотела?

Промолчать? У меня получилось. Теперь я могу молчать сколько хочу.

Не верить ему? С этим точно отлично справилась, теперь это не имеет никакого значения, и что-либо доказывать он мне не будет.

Потоптавшись на месте и надев сапоги, поворачиваю дверную защелку и выхожу в коридор парадной. Вызываю лифт и засовываю в уши наушники. Включаю музыку, и шум внешнего мира пропадает.

Оказавшись в кабинке, сверлю глазами пол. Створки лифта начинают медленно сползаться. Только вот сделать это до конца им мешает просунутая в кабинку нога. Поднимаю взгляд.

Марк стоит передо мной в расстегнутой куртке и домашних тапках с таким видом, будто оказался тут совершенно случайно. Делаю шаг назад, примерзая к стеночке.

Валиев шуршит курткой и поворачивается ко мне спиной, причем встает так, что, если я сдвинусь на два сантиметра вперед, уткнусь носом в его капюшон.

Лифт останавливается на первом этаже. Как только это происходит, Марк нажимает на кнопку четвертого, и створки снова схлопываются. Я не то что не успеваю выйти, я не успеваю сообразить, как мне это сделать, не столкнувшись с ним. Поэтому выбираю свою любимую тактику – игнор. Правда, звук в наушниках убавляю до минимума, стараясь прислушиваться к происходящему.

Марк убирает руки в карманы спортивок и даже что-то насвистывает.

Когда цифра на табло меняется на тройку, Валиев запрокидывает голову и, перекатившись с пяток на мыски, говорит:

– Рассказывай давай, иначе мы так до вечера можем кататься.

– Разве не ты меня только что выгнал?

– Да ты кого угодно доведешь. Бесишь же! – он поворачивается лицом, упираясь ладонью в стену над моей головой.

– Сам… бесишь. Если ты помнишь, я говорила, что не собираюсь с тобой спать. Так что нечего распускать руки. А вообще, стоило бы обговорить заранее еще одну вещь и дать друг другу обещание не влюбляться, – складываю руки на груди, чтобы это прозвучало как можно более надменно.

Марк приподнимает бровь и, чуть прищурившись, расплывается в улыбке.

– А если уже?

Его ответ как удар кувалдой по голове. Я несколько раз хлопаю глазами и никак не могу сообразить, что на это ответить.

– М? – он тянет молнию на моем пуховике вниз, расстегивая его где-то до талии.

– Дурацкая шутка. Если твои прошлые девочки велись на подобное, то я не…

Кабинка лифта вновь приезжает на первый этаж, и я не успеваю договорить.

– Марк! – женский писк режет слух. – А я как раз к тебе. Охрана пустила, а то я звоню-звоню…

Марк поворачивает голову, и я вижу лицо Эли. Она улыбается, но, когда замечает меня, уголки ее губ медленно ползут вниз.

– Какая встреча, – бормочет Шумакова. Сама при этом заходит в лифт.

Вот где врожденная наглость.