Глава 17

Тамара Леднева (Ларцева) – Мне нужно в ванную. Убить готова за душ и мытье головы, – я улыбаюсь, глядя на бледного мужа, разминающего мою грудь так, словно это последнее дело, которое он делает в своей жизни. Боль от его прикосновений адская, но я терплю, потому что, когда я вскрикиваю ненароком, у великана такой вид, что он вот-вот хлопнется в обморок, и тогда точно будет землетрясение в Нурландии. – Только ты должен мне помочь будешь. Потому что я вряд ли справлюсь сама. – Еще и душ я не вывезу. Слушай, я вчера мыл Настеньку. Я мыл. Я… Мыл… Человека, у которого косточки тоньше чем у карпа. А потом обрабатывал пупок зеленкой. Зеленкой, мать его. И за марганцовкой бегал для ванночки, потому что младенцев, оказывается, положено мыть в воде с марганцовкой, там меня наркоманом обозвали, кстати. И ты не представляешь, как я бежал обратно домой, потому что оставил Вовку одного с плаксой. А бегаю я редко и неохотно. Я обжег локоть проверяя температуру воды, чуть не сломал руку, когда поскользнулся на масле которым надо обрабатывать детские складочки, я надышался присыпкой. Потому что зад у ребенка, оказывается, преет, если его не присыпать гребаным тальком. Я чуть не убил доктора Сему, за то что он ржал как конь над моими приключениями. Я не помог Вовке с математикой, потому что стерилизовал соски и бутылочки. Гладил пеленки с двух сторон, учился пеленать. Это же ужас, ты понимаешь? Завернуть в пеленку младенца, оказывается сложнее чем Пентагон хакнуть. А смесь… Черт, я на диллера похож, когда отмеряю порошок мерной ложечкой, и пробую на вкус эту адскую гадость, и на температуру. А потом, когда я упал на проклятый диван и чуть прикрыл глаза, эта крошечная малышка издала такой звук, что я думал придется пижаму выкидывать к хренам. А теперь… Слушай. Тебя же не надо обрабатывать тальком? – Тальком? У тебя весьма странные фантазии. Но если с купанием маленькой девочки ты справился, то уж до ванной то меня сопроводить ты сможешь, я думаю, – хмыкаю я, морщась от боли. Огромная ладонь сжимает грудь как-то слишком уж долго, и абсолютно не лечебно. – Тим, я очень ценю, что ты такой замечательный отец, но, пожалуйста. Я чешусь вся, а сил дойти до ванной нет. Просто нет. Я понимаю, что у нас с тобой не все гладко… Было. Что ты, скорее всего меня ненавидишь. Но знаешь, я чувствую… Мне снилось, что я любила очень сильно. Тебя любила, моего мужа. Я не видела лица в своем сне, только слышала далекий голос. Но я помню точно… А потом случилось что-то. Что случилось, Тим? – Не нужно, Лена. Эти воспоминания они… – Я знаю. Замещенные. Так сказал врач. Но ведь ничто не мешает нам попробовать сначала. И Вовка… Я ведь ему нужна. – Ему нужна мать, – вздыхает великан. – Любящая, заботливая, настоящая. Мать, Там… Лена, а не женщина, которая разобьет ему сердце. Снова. – Или обновленная, – улыбаюсь я. – И начинать нужно с малого например помыться. И платья эти ужасны. Даже предположить не могла, что амнезия даже вкус меняет. И в груди они мне жмут. Размер это ладно, все таки я от беременности наверное поправилась. Но вот эти фасоны… И почему у меня так мало одежды? И фотографии… Их нет. Тим… – Слушай, давай эти вопросы мы оставим на потом, – огромный бородач выглядит растерянными сердитым. Снова на больную мозоль я наступила, или… Из гостиной несется смешной рев. Настенька не кричит, а поет “Ля-ля-ля”. Голодная. И лицо Тимофея разглаживается. – Мне надо к… Настюшке. Ей пора есть, – он даже рад, похоже, что этот разговор неприятный для него можно прекратить. Даже ценой новых кругов его персонального ада. – И Вовку надо кормить завтраком. И вообще… – Тим, душ? – я хмурюсь притворно. Но, если честно, мне до одури хочется почувствовать телом воду, чтобы охладить кожу, горящую от прикосновения сильных мужских пальцев странной “неболью”. – Ты ведь не отстанешь? – Нет. Более того, я буду ныть, стенать и тебя шантажировать. – Чем? – боже, как его улыбка меняет. Тим на мальчишку похож становится. И ямочки на щеках видно даже под бородой. Пусть у моей… нашей дочери будут такие же. – Еще не решила. Но это будет что-то ужасное, – я хихикаю и тут же всхлипываю от боли в груди. – Прости, я случайно, – Тим отдергивает руку, испуганно и виновато. – Увлекся. Это, ладно. Я скоро, ты пока отдохни. Я Семе позвоню только, спрошу можно ли тебе мыться. И… Он выскакивает из комнаты, словно за ним псы гоняться бешеные. Я даже сказать ничего не успеваю. Что-то грохочет в недрах квартиры. Моя малышка заходится в плаче, тихо поет Вовка, какую-то песенку смешную про медведя. Там жизнь кипит. А я лежу в пустой комнате и умираю от желания отмолить все мои грехи перед этими мужчинами – маленьким и большим. – Мама Снегурочка, я принес тебе кисель. Папа варил, из ягодок, вкусный, – просачивается в мой мир маленький лопоухий мальчишка, с огромной кружкой исходящей паром. – Только аккуратно пей, горячо. – Ты посидишь со мной? – больше всего на свете мне хочется сейчас обнять сына, который даже просто мамой меня не зовет. Я, видимо, слишком оттолкнула его от себя, может, обидела. – Папе помочь надо. И это… У меня с математикой труба, так папа говорит. А еще Настенька вчера случайно описала мою тетрадку, когда мы учили все вместе уроки. И надо теперь все переписать. – Каникулы же? – бедный мальчик мой. Замечательный и ответственный. Я же не могла его бросить? Это же невозможно? – Да. Но я обещал, что буду заниматься, потому что я должен быть отличником. – Для чего? – Чтобы ты мной гордилась, – выдыхает Вовка. У меня грудь разрывается от боли. И это не мастит и лактостаз. Так, наверное, болит душа. – Ну и, чтобы как папа стать программистом. – А хочешь я тебе помогу с математикой? – я обещаю сыну помочь, а сама даже не знаю, смогу ли. Математика… Мне кажется, что я знаю ее на отлично. Я училась, сдавала эту треклятую царицу наук. Я… Да кто я такая, черт возьми? – В ты можешь? – загорается глазенками мой мальчик. – Ух ты, а то я задачку одну решал, там про зайчика. В общем, я по-всякому пробовал. И не получилось. И папа пробовал. И тетя Глаша. А потом папа ударил в стенку кулаком, и дернул себя за бороду. Это он так злится. И сказал, что эту задачку придумал… Там нельзя повторять слово. – А сейчас что делает папа? – мне смешно сейчас. Представляю разъяренного великана и с трудом сдерживаю хохот. – Он там это… Моет попу Насте. Он ей памперс порвал новый. Потом надел другой. А она сразу снова покакала. Вот. А папа сказал плохое слово и носом шмыгнул. А мальчики же не плачут, да? А вообще, он хороший, ты не думай. – Я знаю, – тихо шепчу я. Вовка маленький такой. Пижамка на нем с картинками из мультиков, но мятая и с пятном на груди. И волосенки взъерошенные не причесанные, а на носу пятно от чернил. Ему нужна мать. Настоящая, заботливая и любящая. Я ему нужна. – Ты кисель то пей. Он вкусный. И отдыхай. Кисель и вправду очень вкусный. Я его заглатываю как великий деликатес, словно никогда в жизни не пробовала ничего вкуснее. И дрема на меня накатывает волнами. Даже не знаю, сколько прошло времени. Только чувствую, что снова не одна. – Я это, почистил ванную. И вот… Сема сказал, чтоб вода только была не горячая. И велел тебя не оставлять одну. Вот, это мой халат банный. Ты свои вещи все вывезла, и… – бородатый громозепа мнется возле моего ложа, и мне становится жутко неудобно за свою немощь. – Я вас бросила? – Это не важно. Сама дойдешь, или тебя отнести? – Помоги мне переодеться, – прошу я. Я и вправду шевелюсь с трудом. Но вполне могла бы сама снять платье и надеть халат. Просто… Словно сам дьявол меня дергает за язык. – Тим, в чем дело? Можно подумать ты меня не видел раздетой. У нас двое детей, ты не забыл? А после того, как ты мне массировал грудь… – Черт, лучше бы я память потерял, и глаза бы выдрал себе и руки бы у меня отнялись, еще тогда, когда ты… – бурчит мой муж, путаясь пальцами в пуговицах моего платья. Сдергивает с меня раскаленную ткань, и кажется я оживаю. – Вы из меня сделаете придурка. Ты и твоя дочь. Я уже превратился черт знает в кого. Зарыганный весь, вонючий. И да, я видел тебя всякую, просто… – Все сложно, – хнычу я, когда он заворачивает меня в халат как младенца и поднимает на руки. – Ужасно сложно, – рычит Тимофей. – Нестерпимо.