Глава 19

Тамара Леднева (Ларцева) – А потом, в потом, стал он умным котом, – декламирует Вовка, смешно хмурясь. Сейчас он очень похож на отца, а моего в нем… Ну, разве что скулы, и рот до ушей, когда улыбается. Папа меня дразнил в детстве “Рот до ушей, хоть завязочки пришей”. Так, стоп… Папа? Он же… Не помню. Я не помню. Паника снова начинает наплывать на меня тяжелыми мутными волнами, похожими на пенистых барашков. Не могу вспомнить ни лица, не голоса. Но из памяти выплывают воспоминания, которые словно рваные бумажки кружатся в моем мозгу. – … Вот, а папа говорит, что котики это сранитария. И ничего не сранитария, да ведь, мама Снегурочка. Вон у Катьки Пуговкиной кот, он писить в лоточек ходит, и закапывает все лапкой. Она потом просто совочком все убирает, и не пахнет даже. – Что? – господи, мой мальчик делится со мной какими-то своими переживаниями, а я его не слышу. Какая я дура. Наверное поэтому он не зовет меня мамой. Я так много упустила в этой чертовой жизни. – Я говорю. Нет никакой сранитарии. – Вовка, антисанитарии, – с трудом сдерживаю смех, прижимаю к себе свое сокровище. Он пахнет сладкими ирисками и молоком. И он жмется ко мне, как… – Так ты котенка хочешь? – Ну да. Я и говорю. Только не как у Катьки, потому что они его купили же. А я с улицы хочу. Чтобы маленький котик смог стать домашним и радостным. Понимаешь? Я бы его молочком поил, и сам бы убирал. И играл бы с ним. У Катьки есть мышка на палочке. И она… – Котикам нельзя молоко, – задумчиво шепчу я У меня был кот. Огромный рыжий балбес. Я помню какая его шерсть на ощупь. Симба его звали. Но… – Вов, давай договоримся. Мы заведем усатого полосатого. Ну чуть позже, – надо стряхнуть с себя груз обрывочных воспоминаний. Странно, что я помню все что угодно, кроме мальчика, сопящего мне в плечо и мужчины, сбежавшего от меня так, что сверкали пятки. – А чуть позже, это когда? – оживляется мой сыночек. И в его глазенках зажигаются миллиарды искр. Он точно мой. В этом нет никаких сомнений. Нельзя любить так чужого. Или можно? Я совсем запуталась. – Настенька подрастет немножко и тогда, – дотрагиваюсь кончиком пальца до носа моего мальчика. Смешной. Улыбается от уха до уха. – Мама Снегурочка, ты ведь не исчезнешь… Снова? – Нет, – горло стягивает колючая удавка. Бедный ребенок, наверное поэтому он обращается ко мне в третьем лице. Я его уже предавала. У него травма, и я в ней виновна. – Вовка, а ты любишь блины? – Блины? – Ну да, вкусные и румяные? – Мама никогда не пекла блины. Говорила, что готовка – это не про нее. И еще… – Вов, почему ты говоришь про меня, будто не про меня? – Потому что… Ты другая, понимаешь. Ты сказочная и другая. Я не знаю, что сказать. Я такая же, как и была, по ощущениям. Только что-то изменилось в космосе, наверное. И да. Мне кажется, что я сейчас проживаю какую-то иную жизнь. Более правильную. Словно сам бог позволил мне исправить ошибки, которые я натворила когда-то. – Ладно, пошли печь блины. Я люблю с клубникой и взбитыми сливками. А ты? – У нас нет ягодок и сливок. Зато есть сгущенка. Но… папа нас наругает. Он сказал, что ты должна лежать, чтобы выздоровела. – Наш папа слишком заботлив, – хмыкаю я, вспомнив бегство громадного великана из спальни. – Слишком так не бывает. Просто папа говорит, когда любишь, надо заботиться и беречь. – А он меня любит? – я забываю, как дышать. Маленький мальчик жует губку, думает. И мне кажется что секунды в вечность растягиваются. – Маму он не любит. Ту, другую… Это точно. – Вов, ты прости меня, если я обидела тебя. Я больше не буду другой, понимаешь? – У тебя это и не получится, – снова улыбается мой сыночек. – А у папы получится влюбиться. Я уверен. Он уже почти… Он когда любит, бороду стрижет. Сегодня уже стриг. Я видел. Ну что, пойдем блины печь? – Пойдем. И Настеньку с собой возьмем, чтобы наш папа отдохнул немножко. В кухне тихо. Часы тикают, и мне кажется я помню этот звук. Но… Все тут мне незнакомо. Вообще все. – Тише, детка, – шепчу я в солнечную макушку моей дочери. Она стала тяжёленькая. Подросла. Дети растут молниеносно. Я утащила ее из гостиной, от охраняющего маленькую принцессу, спящего на диване, великана. – Там есть шезлонг специальный. Папа в него Настюшку кладет, когда готовит. Ну, или когда ванночку наливает. Ой, он такой смешной, травку заваривает для купания, а я помогаю. – Мне очень повезло с вами. Вовка сияет. Мы с ним взбиваем яйца с молоком. Потом я доверяю маленькому мужчине просеять муку. И мне так легко и спокойно, как наверное, не было никогда. Только тело отдается усталостью, и грудь снова начинает ныть. Но это такие мелочи в сравнении со счастьем, захлестывающим меня с головой. – Что тут происходит? – я вздрагиваю от неожиданности. Тим, стоит в дверях, похожий на встрепанного викинга. Ему идет растянутая футболка, и я вижу косую мышцу его живота, поднимающуюся из под приспущеных пижамных штанов. Гарью пахнет. Какого фига ты встала? Главное в ванную сама она не может, а блины… – Первый блин комом, – у меня красивый муж. У меня прекрасная семья. Что же произошло с нами? – Мы решили с детьми напечь блинов. Я лазила по шкафчикам и поняла, что отец ты прекрасный. Но повар из тебя… – И из чего же ты сделала выводы? – он складывает руки на груди, приподнимает бровь. Черт, грудь начинает разламываться от распирающей боли. Странная реакция. – Хотя бы из того, что мой сын больше не будет есть вредные сухие завтраки, – не понимаю от чего я злюсь. Может быть меня раздражает его взгляд, полный неприкрытого ехидства. Или то, как мой организм реагирует на проклятые косые мышцы. – И штаны подтяни. – Он не твой… Штаны? Слушай, ты слишком быстро начала устанавливать тут свои порядки. – А ты… Ты… – Мама Снегурочка, я уйду ненадолго, – ну вот, Вовка сбежал оставив меня на растерзание этому гризли, глядящему сейчас на мою персону, как неведому зверушку. – Ты сбежал. – Я помню. – Почему? Почему я так тебе противна? – Ты ошибаешься. Все не так. – Я тебе изменила, да? Поэтому Вовка говорит со мной, обращаясь в третьем лице. Поэтому тебе так мерзко дотрагиваться до меня? Тим, не береги мои чувства, просто скажи правду, – я уже почти кричу. Точнее ору шепотом, чтобы не разбудить, сладко дремлющую в переноске доченьку. Мою доченьку? Черт меня подери… Я же не могла… Не могла вот так. – Послушай, это все совсем не важно, – выдыхает Тимофей. – Ты все равно сейчас не поймешь, почему ты тут. – Ты сбежал, – хриплю я, подходя к моему благородному мужу слишком близко. Настолько, что чувствую запах лосьона для бритья и стирального порошка, исходящий от мятой футболки. – Послушай. Не надо. Не надо делать того, о чем потом будешь жалеть. – Не буду. Поцелуй меня. Встаю на цыпочки, прикрываю глаза.