11. Чужие глаза и уши

Цветочница долго молчала, собираясь с мыслями. У меня возникло ощущение, что она мысленно перебирает слова, как человек, которому слишком многое хочется рассказать и который одновременно боится сказать лишнее. В лавке было свежо и очень уютно. За прилавком стояли ведра с цветами, вдоль стен тянулись полки с глиняными горшками, а под потолком сушились какие-то травы и серебристые ветви. И казалось, что я попала в чудесное место и время… в детство… к бабушке на дачу, вечером после дождя, когда последние лучи солнца выглянули из-за туч, и капли блестят на листьях, как драгоценные камни.

— Меня зовут Марра, — наконец сказала женщина. — И прежде чем ты задашь следующий вопрос… да. Я пыталась сбежать.

У меня сердце подпрыгнуло.

— Правда?

— Несколько раз.

— И?

Марра невесело усмехнулась.

— И каждый раз возвращалась обратно.

Я почувствовала, как внутри все сжимается.

— Господин Хорн находил тебя?

— Ему даже искать не приходилось.

Она покачала головой и подошла к окну. За стеклом уже сгущались сумерки, фонари на улице зажглись ярче, а прохожих становилось все меньше.

— Заклятье слишком сильное. Ты можешь идти. Можешь ехать. Можешь бежать со всех ног. Можешь заранее запастись едой и водой. Можешь придумать план. Но в какой-то момент обнаружишь, что вернулась в город.

— Как это?

— Не знаю.

Она развела руками.

— Иногда люди просто теряются и спустя несколько часов оказываются на знакомой улице. Иногда засыпают в дороге и просыпаются в своей комнате. Иногда их находят стражники. Иногда происходит что-то еще. Заклятье не одинаково для всех. Но результат всегда одинаковый.

Я молчала.

Потому что это было даже хуже, чем я ожидала.

Одно дело — сбежать от злого хозяина.

Другое — сбежать от самой магии.

— Ты давно здесь? — тихо спросила я.

Марра улыбнулась.

Очень грустно.

— Восемь зим и семь лет.

Семь лет.

Я едва не задохнулась.

Семь лет.

Семь лет работать на Хорна.

Семь лет не видеть дом.

Семь лет жить в чужом мире.

Мне вдруг стало страшно смотреть ей в глаза. Потому что где-то внутри зашевелилась ужасная мысль. А что если через семь лет я все еще буду здесь же?

Марра словно прочитала мои мысли.

— Не пугайся раньше времени.

— Легко сказать.

— Легко.

Она кивнула.

— Но бояться бесполезно. Страхом горю не поможешь.

Несколько секунд мы молчали. Потом я спросила:

— А какой твой мир?

И тут что-то изменилось. Лицо Марры смягчилось. Глаза потеплели. Даже голос стал другим.

— Красивый.

Всего одно слово. Но произнесла она его так, словно говорила о человеке, которого любила больше всего на свете и любит до сих пор.

— У нас почти нет каменных домов, — продолжила Марра. — Мы выращиваем их.

— Выращиваете?

— Да.

Я моргнула.

— Дома?

— Из саженцев.

Мне показалось, что я ослышалась. Но Марра засмеялась и тряхнула головой.

— Сначала высаживают молодые деревья. Потом направляют их рост. Переплетают ветви. И корням тоже соединиться, чтобы жилые деревья стояли надежнее.

Она говорила, а я представляла: стены из древесных стволов, окна среди листвы, постики из ветвей, по которым от дома к дому перебегают ребятишки, пение птиц…

— У нас мало технологий, — продолжала Марра. — Почти нет механизмов. Нет фабрик. Нет больших городов вроде этого. Мы стараемся жить вместе с природой, а не переделывать ее под себя.

Она провела пальцами по лепесткам белого цветка. Очень бережно. Будто гладила кого-то живого.

— Весной у нас называется цветочным временем года. А осенью леса становятся огненно-медными. И кажется, будто весь мир будто теплый фонарь, поэтому осень — пламенное время года.

На несколько секунд она замолчала.

Потом тихо добавила:

— Я очень скучаю.

И столько боли было в этих словах, что у меня защипало глаза. Потому что я вдруг поняла. Она верит, что действительно не вернется. Никогда. Семь лет назад она тоже думала, что обязательно найдет выход. Обязательно спасется. Обязательно увидит свой дом снова.

А теперь рассказывала мне о нем так, как люди рассказывают о детстве. О чем-то прекрасном и навсегда потерянном.

— Значит, помощи ждать неоткуда? — спросила я.

Марра сразу стала серьезной.

— Даже хуже

— В смысле?

— Потому что Хорн — не просто владелец магазинов. — Она понизила голос. — Он глава всего города.

Я медленно выдохнула

— Что?

— Неофициально, конечно. Формально есть градоправитель и его советники. советники. Есть чиновники. Есть судьи. — Она усмехнулась.- Но все знают, кто здесь главный.

У меня внутри неприятно похолодело.

— И никто не сопротивляется?

— Кто?

Марра посмотрела на меня почти с жалостью.

— Торговцы? Стражники? Ремесленники?

— Ну…

— Зачем им подставляться? Какое кому дело, что у Хорна в магазинах работают милые симпатичные девушки? Это ведь не их сестры или матери.

Я открыла рот.

Закрыла.

Снова открыла.

И вдруг вспомнила того милого черноволосого юношу. И некоторых покупателей. И того мечтательного молодого человека. Всех людей, которых встретила сегодня.

Интересно. Они знают? Понимают? Или считают происходящее нормальным?

— А еще у него повсюду глаза и уши, — тихо сказала Марра.

— Что?

— Соглядатаи.

От этого слова мне стало совсем неуютно.

— Кто именно?

— Не знаю. И никто не знает. Но соглядатаем может быть любой. В этом весь смысл. Так что здесь не стоит откровенничать с незнакомцами.

— Почему?

— Потому что никогда не знаешь, кто тебя слушает. И кто этот самый незнакомец. Не Хорнов ли подручный.

По спине пробежал холодок.

— И что будет, если Хорн узнает… ну, о разговорах о побеге, к примеру?

Марра долго молчала. Очень долго. Потом ответила:

— Наказание.

— Какое?

Она отвела взгляд.

— Я видела девушку, которая пыталась сбежать трижды.

У меня пересохло во рту.

— И?

— После третьего раза она перестала улыбаться.

— Это всё?

— Нет.

Марра сглотнула.

— Она перестала смеяться. Перестала мечтать. Перестала интересоваться чем-либо. Словно внутри у нее что-то сломали.

Я почувствовала, как холод становится сильнее.

— Магия?

— Наверное.

— А потом?

— Потом она работала.

— И всё?

— И всё.

Марра посмотрела мне прямо в глаза.

— Поэтому бойся чужих глаз и чужих ушей.

За окном качнулся фонарь.

Где-то на улице раздались шаги.

И впервые с момента появления в этом мире я по-настоящему испугалась. Перестала надеяться на нереальность происходящего, верить где-то в глубине души в то, что это какая-то ошибка и я вот-вот очнусь в больнице, надеяться на лучшее. Я испугалась того, что однажды могу привыкнуть ко всему этому настолько, что перестану искать дорогу домой.