Глава 25

— Государь Камерата, герцог Лаворейский, граф Нордвейский, властитель Халландских предгорий и Тихого моря – Его Величество Ивер Второй Стренхетт! Герцогиня Канаторская, графиня Тибадская, баронесса из рода Доло – ее светлость Шанриз Тенерис! Мы выступали с ним рука об руку, как пара, как равные… почти, — усмехнувшись, я перевела взгляд на Фьера Гарда. Я удобно устроилась на краю его стола и рассказывала о бале, где произошло оглашение намерений короля. — По правилам оглашения помолвки вести меня должен был глава рода, как вам известно, дорогой друг…

— Но не графу вручать королю герцогиню, — закончил за меня Гард.

— Именно, — хмыкнула я ему в ответ, — а потому государь сам вел свою невесту.

И все-таки граф Доло был на том балу, но как почетный гость. И его семейство тоже присутствовало. Признаться, тетушка вызвала во мне смесь добродушной иронии и раздражения, до того гордо она выглядела. И впервые за много лет графиня Доло улыбалась мне столь широко, что затмевала свет люстр. «Вот теперь всё верно», — с умилением вздыхала она, намекая на то, что моя порочная связь с монархом заканчивается браком, да еще каким браком! Разумеется, был и Томмил Фристен с супругой, но он такое событие пропустить не имел права, служба и высокое положение обязывали. И моя сестрица с мужем, разумеется, не могли не прийти.

А вот мои родители даже не успели получить приглашение, не то что добраться из Тибада на бал в столицу. Однако на свадьбе они должны были появиться, письмо о назначенном событии давно было отправлено им, и ответ стал эхом моих собственных мыслей. Батюшка поздравил меня, но несколько сдержано, зато матушка эмоций скрывать не стала. Она негодовала, страдала, однако в конце написала: «Раз уж деваться вам некуда, то отправляю вам свое благословение. Надеюсь, вы сумеете быть счастливой назло всем обстоятельствам».

И не было Гардов. Его милость долгое время отсутствовал в Камерате по делам службы, его супруга в одиночестве, конечно же, во дворец не пошла. И потому, как только нам удалось увидеться, Фьер стребовал с меня рассказ о минувшем событии.

— Король был в полном облачении, — продолжала я. — В правой руке он держал посох власти, на тыльной стороне левой ладони покоилась моя ладонь. Его мантию несли четверо пажей, мою – двое.

— Разумеется, вы тоже были в церемониальном облачении, — улыбнулся Гард. — Как бы мне хотелось посмотреть на вас в этот момент.

— Сможете увидеть на картине, — ответила я. — Элдер запечатлел момент, когда мы с государем стояли посреди тронного возвышения, и он оглашал свои намерения. Эта картина уже висит во дворце, в королевской галерее, а вот в доме Гендриков есть мой портрет в полный рост. Его граф Гендрик написал втайне от короля, чтобы не лишиться картины, написанной по желанию Амбер. Вы с ними дружны, потому сможете увидеть и оценить.

Да, я тоже была в полном облачении. И голову мою украшала герцогская корона – невысокая, достаточно изящная и украшенная жемчугом, а на челе сверкал сапфир глубокого синего цвета. И моя мантия тоже была синего цвета, в отличие, от пурпурного королевского цвета. Мое герцогство было связано с морем, отсюда и цвета. Кстати, об облачении. Платье, которое заказал мне монарх, оказалось весьма приятным. Всё же мои пристрастия он учел, от себя, разумеется, тоже добавил, однако отразилось это в богатой россыпи камней в отделке, но грудь моя была целомудренно скрыта, крой был удобен и выгодно подчеркивал мои достоинства, не став оковами. В общем, за это платье я государя искренно поблагодарила.

— И все-таки мне жаль, что не смог стать сопричастным к этой вехе вашей жизни, — коротко вздохнул барон.

— Ах, Фьер, оставьте, — отмахнулась я. — Эта веха ведет к тому, что через месяц с небольшим мы с вами сможем видеться только на приемах, и я уж точно не обниму вас и не смогу вот так запросто водрузить седалище на ваш рабочий стол.

Вы не ослышались, а я не ошиблась, время не стоит на месте, и вот уже почти три месяца я пребывала в статусе королевской невесты. И за эти месяцы я трудилась так, будто хотела насладиться любимым делом на всю оставшуюся жизнь. Выезд из дворца я с государя все-таки стребовала. Еще один спор, оказавшийся менее ожесточенным, чем я предполагала, но он пошел мне навстречу, и передо мной вновь открылись ворота.

Теперь во дворце меня видели только утром и вечером после возвращения, если моего присутствия не требовали обстоятельства. И по возвращении я закрывалась в своем кабинете, пересматривала почту и до ночи отвечала на послания, раздавала указания и составляла предписания для Нестдера. Мне хотелось позаботиться о моих землях, которым я была хозяйкой всего три года, но успела полюбить их настолько, словно была рождена на них.

Наместник и сам сейчас вел со мной оживленную переписку. Посланцы мчались друг за другом, от герцогства к столице и обратно. Они везли отчеты, доклады, прошения, депеши, сметы на мое утверждение, проекты и просто личные письма, среди которых находились и послания от Нибо Ришемского. После того, как его светлость получил от короля согласие на развод и требование почти о немедленной новой женитьбе, герцог, как человек умный и предусмотрительный, прекратил со мной переписку… из Ришема, но, опять же как человек сообразительный и предприимчивый, он продолжал общаться со мной через наместника, с которым успел найти общий язык по делам герцогств еще до печально известных событий. Он мог бы передавать письма и через моего дядюшку, но не желал навлечь на того гнев, если вскроется наша маленькая тайна. А конверты из Канатора, на которых стояло «Лично в руки ее светлости» попадали ко мне, минуя канцелярию, а значит, никто не мог сунуть в них нос. Чем и воспользовался наш шельмец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Безмерно жаль, что он все-таки сделал этот шаг, — произнес Гард, имея в виду короля. — Я надеялся, что он осознает вашу истинную ценность для Камерата.

— Не вы один, Фьер, — усмехнулась я. — На это надеялись даже мои недруги, не то что друзья. Однако государь решил всех нас оставить с носом.

— Вы не выглядите удрученной, — заметил барон.

— Мой дорогой господин королевский прокурор, это для вас свежая новость из-за долгого отсутствия, а для меня уже данность. У меня было достаточно времени, чтобы пенять на судьбу и упрямство короля, однако я уже свыклась. К тому же мне все-таки удалось выбить для себя право не оставлять своей заботой учебные заведения Камерата, поддерживать прочие дела моего рода, а главное, стребовала с государя бумагу, где он подтвердил мое прижизненное участие в Совете с сохранением права голоса. Даже рассказывать не стану, чего мне это стоило, но итог достигнут. В новый Кодекс эта уступка не вошла, но стала соглашением, заверенным печатью и подписью монарха.

Невероятно, но факт остается фактом – я сумела добиться соглашения уже после того, как Кодекс был закончен и подписан королем, а случилось это через неделю после моего возвращения из Канатора. Ив спешил, чтобы закрепить свои позиции, и успел, разумеется. В соответствии с обновленными правилами, королеве запрещалось заниматься какой-либо деятельностью, кроме благотворительности – это мне все-таки отдали, чтобы смягчить отказ в участии в будущих реформах, которые могли быть спровоцированы родом Доло. Я могла покровительствовать, но лишь номинально. Дядюшке позволили и дальше пользоваться моим именем, но никого влияния я не имела. Мне досталась роль стяга, который понесут в руках мои родственники.

После того, как последняя статья Кодекса, оставшегося почти без изменений, была дописана и подтверждена резолюцией короля, я медленно выдохнула и… лучезарно улыбнулась, согласившись с желаниями государя. Но уже на следующий день я начала свою осаду. О нет, я не рыдала, не заламывала руки и более не уговаривала. Этого мне хватило вдоволь. Напротив, я была мила и ласкова, сверх всякой меры мила и ласкова. Я дала монарху то, чего он так страстно желал. Свое безраздельное внимание, а еще присутствие. О да! После подписания Кодекса он получил всё, чего желал!

Но по порядку. Проснувшись в первый день исполнения желаний Его Величества, я блаженно потянулась, улыбнулась пасмурному дню и призвала Тальму.

— Подготовь одно из платьев, которое мне дарил государь, — распорядилась я. — И прическу сегодня сделай по той моде, которая была семь лет назад.

— Вы же терпеть не можете высокие прически, — напомнила мне заботливая камеристка. — И эти платья… они же, — служанка бросила вороватый взгляд на дверь, после склонилась к моему уху и шепнула: — Вульгарные.

— Подготовь, — велела я, и Тальме оставалось приступить к исполнению.

Оглядев себя в зеркале, когда была облачена и причесана, я растянула губы в счастливом оскале. На меня из отражения смотрела придворная дама в несколько устаревшем наряде, но ведь это я. Сегодня устаревший, а завтра вновь будет в моде. Раз уж моя светлость решила так облачиться, то и придворным дамам не стоило пренебрегать новыми веяниями.

Дальше я отправила королю записку с пожеланием доброго утра и уселась читать книгу. Ответ мне принесли быстро, мой жених посылал мне поцелуй и пожелание приятного дня.

— Он таким и будет, мой дорогой, — хмыкнула я. — Для меня так уж точно.

Я уделила государю всё свое внимание. Писала записки, являлась в кабинет, соблазняла, флиртовала, требовала поцелуев, даже смела со стола документы и заняла их место. Это стало пределом терпения, и Его Величество, мягко выпроводив меня, велел найти себе дело.

После этого я ушла к своим канаторцам и весьма весело проводила время. Комплименты сыпались на меня со всех сторон, и я отвечала чуть лукавой улыбкой и благоволением. В общем, вела себя примерно, как герцогиня Аританская в пору, когда желала быть в центре всеобщего внимания. И когда король пожелал меня видеть, то получил известие, что я со своим Двором и вполне счастливо обхожусь без него.

Ив явился за мной лично. Возможно, желал полюбоваться на то, как чинно я провожу свое время, но обнаружил меня в окружении моих и своих придворных, привлеченных смехом. Был здесь и Дренг, пустивший в ход свое остроумие. И надо же было такому случиться, что именно в этот момент кто-то громко произнес мне комплимент, и я приняла его с улыбкой. Это окончательно привело монарха в крайнюю степень раздражения, и я была возвращена в королевское крыло. Дренгу же, напротив, было велено не показываться на глаза, пока о нем не вспомнят.

В покоях я выслушала целую речь, закончившуюся возгласом:

— И сними это ужасное платье! Тальма! — камеристка явилась на зов, и монарх приказал: — Всю непотребщину сжечь!

— Милый, но это ты дарил мне эти платья, я дорожу ими, — попыталась возразить я.

— С каких пор? — ядовито вопросил король.

— С этих самых, — ответила я. — Это в разъездах мне требовалась более удобная и простая одежда, а теперь я могу носить то, что ты мне подарил. Я хочу быть такой, какой ты желаешь меня видеть.

— Я желаю видеть тебя обычной! — рявкнул Ив.

— Как тебе угодно, милый, — пожала я плечами.

После обеда я была в своей одежде, но не в разуме. Я вновь ходила кругами вокруг короля, изводя его своими желаниями и просьбами. А вечером, когда собрался его привычный круг приближенных, включая Дренга, без которого было бы скучно, я опять вела себя не так, как обычно. Смеялась, кокетничала и ощущала себя восхитительной пустышкой.

— Я вовсе не этого желал! — отчитывал меня государь, когда изгнал всех своих гостей. — Не вздумай повторять этого завтра.

— Как тебе угодно, милый, — ответила я.

А на следующий день вовсе не выходила из покоев. Так и провела весь день в домашнем платье, валялась на кушетке с любовным романом в руках и поглощала сладости. Когда монарх зашел, чтобы проведать меня и похвалить за то, что не мешаю ему, то обнаружил унылую картину моей лени. И это тоже ему не понравилось. Однако так мне никто не говорил комплиментов, и сама я не смеялась над чужими шутками, а потому король рычать не стал. А еще через день я вовсе не поднялась с постели до полудня, и после полудня бродила по покоям взлохмаченным призраком в халате.

— Что происходит?! — вопросил Его Величество, обнаружив меня развалившейся в кресле. — Вчера ты хотя бы переоделась и причесалась.

— Зачем? — спросила я. — Всё равно никуда не выхожу.

— Но я-то тебя вижу!

— А ты меня всякой любишь, — ответила я. — Разве нет? Два дня назад ты именно так и говорил.

— Да, я люблю тебя всякой, но хочу видеть мою Шанни.

— Твоя Шанни была полна забот, — отмахнулась я. — Ей не приходилось изыскивать способы развлечь себя и занять время, пока ее дорогой хищник решит обратить на нее внимание. Я попыталась получить твое внимание сама, но получила в ответ только раздражение. Ты велел не мешать и велел не выходить из покоев. Я послушно сижу здесь, как ты и желал. Однако я не комнатная собачка, чтобы наряжаться и ждать хозяина, а после кидаться к нему с радостным лаем, а потому веду предложенный образ жизни. Я стала тенью, и ты всегда можешь отыскать меня там, где оставил. Так чем же ты недоволен?

— Не переупрямишь, — отчеканил король, и я ответила:

— Как тебе угодно, милый.

На четвертый день я была нарядна и сидела на кресле, не сводя взгляда с двери. И когда Ив явился, я бросилась ему навстречу, повисла на шее и целовала в щеки, глаза, губы, шею, перемежая всё это с восклицаниями, радуясь, что он пришел ко мне. А вечером, когда приближенные вновь были созваны, я сидела, не произнося ни звука. Не обращала внимания на шутки и на слова, обращенные ко мне, и только после раздраженного восклицания государя:

— Быть может, ты соизволишь ответить?

Я кивнула и ответила на заданный вопрос, а после снова замолчала, до нового указания подать голос. А когда монарх протянул руку и коснулся моей щеки тыльной стороной ладони, я вывалила язык и даже поерзала, раз уж хвоста у меня не было.

— Боги знает что! — рявкнул Ив, осознав, кого я целый день изображаю. — Надеюсь, ты хотя бы не уляжешься на коврике у кровати?! Чтобы завтра этой дури не было!

— Как тебе угодно, милый.

На пятый день выдалась чудесная погода, и я снова отправилась к моим придворным. Мы гуляли по парку, играли в жмурки, смеялись и вновь собрали вокруг себя большое общество. Монарх наблюдал за нашим праздником жизни из окна и стоически терпел. Но когда один из молодых мужчина, чья очередь выпала водить, поймал меня и ощупывал, желая опознать свой улов, терпение короля лопнуло, и меня вновь вернули в покои. После этого я переоделась в халат, распустила волосы и ушла в спальню. И когда пришел государь, я сладко посапывала в подушку. А вечером заняла кушетку в гостиной, и обычное общество не собралось, потому что я не желала переодеваться, и показать меня  в таком виде было невозможно. Монарх сам попытался уйти, но я, оторвавшись от любовного романа, объявила:

— Уйдешь, и в своей спальне можешь меня не искать, — и он остался.

А на шестой день я валялась в его кабинете на столе, за которым обычно сидели советники. Лежала я на животе, подперев щеки кулаками, болтала ногами и мычала одну из известных арий. Слух, как не прискорбно это признавать, у меня так и не появился, зато душевности и стараний хватало. Государь меня не гнал, он упрямо читал какой-то документ по десятому разу, я продолжала мычать.

— М-м-м, дыж! — на драматической ноте я ударила кулаком по столу. — Ба-ба-бах, бах!

— Проклятье! — взвился Ив. — Чудовище! Ты просто чудовище, пожирающее души!

— М-м-м а-а, бах!

— Ар-р-р, — отчетливо зарычал король.

— Дыж! М-м-м а-а-а м-м, бах!

— Довольно!!!

Он сорвался с места, уронив попутно собственное кресло, налетел не меня и, стянув со стола, затряс:

— Ты – порождение ночного кошмара! Ты – горячечный бред! Ты не женщина, ты – живое воплощение ужаса!

— Ты-ды-ды бах! — торжественно закончила я свою арию.

— Чего ты от меня хочешь, кровожадное чудовище?!

— Дополнительное соглашение к Кодексу, — ответила я. — У меня уже готов текст.

— Неси! — гаркнул монарх.

Я достала из рукава подготовленный документ, свернутый в свиток и протянула его королю:

— Уже.

Ив протянул к моей шее руки со скрюченными пальцами, пару мгновений «душил», а после, вскинув руки к потолку, надрывно выкрикнул:

— А! — и, наконец, забрал у меня свиток.

Мой свиток был «упитан». Я не стеснялась выдумывать себе новые должности, обязанности и обязательства. Король поднял на меня ошеломленный моей наглостью взгляд, но пока промолчал. Он вернулся за стол и разложил перед собой несколько листов, исписанных мелким почерком.

— Однако ты превзошла саму себя, — пробормотал он. — Ну, почитаем...

Впрочем, все эти листы были лишь мишурой. За ними скрывались те нескольких главных пунктов, одобрение которых я рассчитывала получить. На фоне всего прочего они выглядели безобидными и необременительными, а потому Ив не мог отвергнуть их или урезать. В сравнении с тем, что я затребовала, эти пожелания были невероятно скромны. И монарх ожидаемо вымарывал позицию за позицией, едва ознакомившись с ними.

Поглядев на второй лист и вовсе перечеркнутый крестом, я, удрученно вздохнув, проворчала:

— Какой же ты все-таки жадный и вредный.

— Моя жена не станет разъезжать с инспекциями по дорогам Камерата, — отчеканил Ив. — И учреждать административные заведения, как и набирать в них служащих. Это противоречит Кодексу.

— Ты совсем ничего мне не оставил, — «помрачнела» я, с удовлетворением разглядывая необходимые мне строки, которые остались нетронутыми королевским пером.

— Отчего же? — монарх еще раз пробежал глазами оставленные в перечне позиции, вычеркнул очередную строчку и ткнул пальцем почти в конечный пункт: — Вот, к примеру, с этим я, так и быть, соглашусь. Можешь, как и прежде принимать письма от страждущих, отвечать и решать их вопросы, через его сиятельство, разумеется. И вот еще, пожалуйста, я оставляю твою канцелярию и даже позволяю учредить Кабинет, в котором раздавать должности будешь ты сама, как и контролировать его работу.

— А Совет?

— Пожизненное право голоса в Совете? — король насмешливо изломил бровь. — Ты мне совсем не доверяешь?

Я прошлась пальчиками по его предплечью, заглянула в глаза и пропела строчку из очередной арии:

— Ах, мой милый, я тебя прошу…

— Довольно, — поспешил остановить меня монарх. — Будь по-твоему, душа моя. Но с оговоркой, — я ответила вопросительным взглядом: — Тебе будет запрещено вмешиваться в обсуждение дел государственной важности. Если только я сам не спрошу твоего мнения.

— Слишком размыто, — покачала я головой. — На Совете любое дело обладает государственной важностью. Потому предлагаю такой вариант: я имею право поднимать вопросы, которые касаются одобренных дел, могу отдавать свой голос, как посчитаю правильным, но не вмешиваюсь в обсуждения иных тем, если ты сам не обратишься ко мне. Однако наедине я смогу сказать, что думаю, если буду не согласна, или увижу иной путь решения, как ты и желал.

— Хорошо, — чуть подумав, кивнул государь. — Меня устраивает.

— И ты не препятствуешь мне говорить на разрешенные темы, — дополнила я.

— Так и быть, — усмехнулся Ив, и мы составили наше соглашение начисто, после чего оно было подписано и скреплено большой королевской печатью, а на следующий день приложено к Кодексу с припиской: «Соглашение заключено с ее светлостью Шанриз Канаторской, дабы воздать должное ее заслугам, и не может быть использовано в ином случае и для другой особы».

Так что при своем интересе я все-таки осталась. К  тому же теперь я могла заправлять благотворительностью Камерата, и тут мне было, в чем развернуться. И это было вовсе не мало! А после бала я подступила и с просьбой вновь выпускать меня на волю. Ею мне хотелось насладиться всласть, потому что после свадьбы, несмотря на соглашение, я все-таки буду заперта во дворце, и на каждый выезд мне придется выпрашивать разрешение. Мы повздорили, конечно, но, как я уже говорила выше, не так сильно, как мне виделось, и ворота передо мной открылись.

— Как поживает ваш приятель? — чуть едко спросил меня Гард, вернув назад в свой кабинет.

О ком спрашивал меня Фьер, понять было несложно. Нибо Ришем так и остался для королевского прокурора персоной неприятной, однако Гард видел пользу от нашего союза с герцогом, потому свою неприязнь сдерживал, но не мог хоть как-то не уколоть его светлость.

— Вы так много пропустили, друг мой, — я удрученно покачала головой: — Его светлость снова женится через пять дней. На нашу свадьбу с королем он привезет наследника и его сестру в сопровождении новой супруги. Очаровательная девушка. Внешне, конечно, с иной стороны я ее не знаю, однако надеюсь, что в этот раз ему повезет больше.

Именно так, Нибо вот-вот должен был вступить в новый брак с дочерью одного из своих приближенных. В одном из своих писем он делился со мной, что девица произвела на него хорошее впечатление, что она скромна, неглупа и приятна в беседе, к тому же неплохо образована. Но с Ивом я, конечно же, делиться подобными знаниями не стала, но портрет будущей герцогини Ришемской оценить сумела.

Умница герцог, получив радостную для него весть, заверил короля, что готов исполнить его указание и жениться снова в ближайшее время. Даже прислал миниатюру девушки, чтобы подтвердить существование юной графини, как неоспоримый факт. Эту миниатюру монарх и показал мне, а пока я рассматривала миленькую блондиночку, пристально следил за выражением моего лица, но ничего подозрительно так и не заметил.

— Весьма недурна. — Произнесла я, вернув потрет государю. — Создает впечатление нежной и спокойной девушки. Неплохой выбор. Пусть будут счастливы.

— Да, пусть будут счастливы, — согласился король и, кажется, расслабился.

А вот для Фьера новость стала сногсшибательной. Он не знал ни о покушении, ни о разводе с Селией – да вообще ни о чем. И я не спешила посвящать его во все подробности, однако, увидев, как округлились глаза моего друга, пояснила:

— Селия сотворила опасную глупость. В этот раз она превзошла саму себя, и мужу опять пришлось исправлять ее ошибки, но оставить их без внимания уже было невозможно. Итогом стало согласие монарха на их развод и требование поскорей вступить в новый брак. Так что в Ришеме вскоре воцариться новая хозяйка, и, признаться, я за Нибо рада.

Гард фыркнул, и я рассмеялась. Я была действительно рада за герцога, а еще довольна тем, что он не успел разобраться с верхушкой заговора до появления королевских дознавателей, потому что после этого у короля исчезли все вопросы. Впрочем, медлил Нибо по одной причине – решал, какие законные основания использовать, чтобы покарать виновных, избежав суда и огласки их деяний. Речь в данном случае шла о высокородной аристократии, к тому же не об одном человеке, а потому они не могли просто исчезнуть.

И вот, пока герцог искал выход, явились дознаватели, отправленные королем в Ришем и Канатор после того, как он получил письмо от своего шпиона. Как мне писал его светлость: «Признаться, я даже ощутил облегчение, когда они явились…». И когда допросы арестованных заговорщиков закончились, их увезли в столицу, и дальнейшая их судьба осталась неизвестной, но можно было сказать в точности, что король не пощадил никого, потому что они не только участвовали в деле покушения на меня, но и знали имя главной зачинщицы. А потому и я, и герцог одинаково полагали, что никого из них уже нет в живых.

Если вам любопытно, то открою личности тех, кто сошелся с герцогиней Ришемской и участвовал в этом деле. Во-первых, анд-фрейлина Селии. Они сошлись с принцессой на почве обиды и ревности к более удачливым соперницам. Нибо вскользь упомянул, что некогда с этой женщиной сходился довольно близко, вывод сделать было несложно. Так что я стала и для нее костью в горле, особенно после того, как ее светлость сообщила о тайной склонности своего супруга.

В свою очередь анд-фрейлина привлекла к делу своего супруга, человека податливого и готового слушаться жены. Еще участвовала в заговоре сестра анд-фрейлины, которая состояла в любовной связи с человеком, которого Нибо назвал бывшим другом. Когда-то они вместе выезжали в степь, и этот человек не раз прикрывал спину своему властителю. За что был приближен и поставлен над ришемской гвардией. А вместе с собой он привел в гвардию и те одиннадцать человек, которые были казнены на Вдовьем утесе вместе с начальником стражи. Последний был давно влюблен в Селию, и к сближению их подтолкнули всё та же анд-фрейлина и ее супруг.

«Анд-фрейлина подсказала моей жене быть с ним поласковей, – писал герцог. — Как уверяла меня эта женщина, просто предложила очаровать, но не сходиться близко. Однако я уверен в обратном, так она мстила мне, уложив в нашу супружескую постель постороннего мужчину.

Впрочем, я могу понять Селию. Ей и вправду было одиноко, душу терзали разочарование и ревность, а этот мужчина дал ей некоторое тепло и внимание, которого лишил я, если не считать тех визитов в ее спальню, которых требовал долг властителя перед его землей. Я могу понять эту измену и даже простить, ибо сам не был ей верен. Однако не могу простить глупости, что не сумела согрешить без последствий. Хочется верить, что дитя в ее чреве все-таки мое, хотя…

Признаться, я вовсе не огорчусь, если это ребенок ее любовника. Хвала Богам и вам, моя дорогая покровительница, я отныне свободен от этой женщины. Я ни минуты не сомневаюсь, что автором счастливого конца этой истории стали вы. Иначе финал мог бы стать плачевным…».

В общем, после появления дознавателей всё произошло достаточно быстро. Прошли допросы участников заговора, после беседовали с самой Селией. Она, разумеется, заявила, что на нее клевещут. Анд-фрейлина тоже пыталась отказаться от того, в чем уже успела признаться герцогу на допросе после его возвращения. Ее муж пытался взять вину на себя. Глава ришемской гвардии искренне верил, что спасал Ришем и своего господина, потому был во всем откровенен. Его любовница рыдала и указывала на сестру, как указал и ее любовник.

А потом прибыл посыльный, который передал высочайшие указания дознавателям, а заодно письмо для Селии от брата.

«После его прочтения, герцогиня сделалась белей снега, руки ее задрожали, и письмо упало на пол. Горничная подобрала, пока госпожа рыдала и плевалась ядом, и передала мне. Я не стану открывать вам содержание этого письма, я и сам не должен был бы его читать. Однако скажу, что могу сравнить тон, каким оно было написано с ударами плетью. Государь был весьма резок, даже жесток...».

А после того, как дознаватели усадили арестованных заговорщиков в черные кареты без окон и под конвоем повезли их в столицу, его светлость отправил уже бывшую супругу к дочерям Левит.

«Своим видом она напоминала мученика, несправедливо пострадавшего от людского вероломства. Правда, зрителей у нее почти не было, если не считать меня и моих гвардейцев, оставшихся верными своему господину. Я лично сопроводил Селию до Дома дочерей Левит, где и оставил, прежде переговорив со старшей дочерью Богини.

Эта женщина приходится мне двоюродной тетушкой, когда-то державшей меня на своих коленях. Она искренне любит меня, я же не оставляю ее без своей помощи и внимания, а потому не сомневаюсь, что баловства и потворства моей бывшей жене не будет. К тому же мое родство с ее ребенком, которого она сейчас вынашивает, вызывает большие сомнения, а это возмущает даже дочь Левит, особенно если она является моей родственницей…».

Вот так вот завершилась история с покушением на мою жизнь. Бывшая герцогиня Ришемская ожидала разрешения от бремени среди служительниц культа Праматери, ее помощники бесследно исчезли, а его светлость, приняв пожелания государя к сведению, быстро сыскал себе новую невесту и уже почти был вновь женат. Так что здесь можно было поставить точку.

— Надо же, — усмехнулся Гард, — даже не верится, что государь мог не прикрыть «шалости» своей сестрицы, что бы она там ни натворила.

— Ах, оставьте, — отмахнулась я. — По правде сказать, ее «шалость» заслуживает самого сурового наказания. И лишь потому, что виновница в родстве с нашим сюзереном, она пойдет снова замуж, а не туда, куда отправились те, кто знает ее тайну. Атленг уже ищет ей нового мужа.

— Меня гложет любопытство, — усмехнулся Фьер.

— Мой дорогой, все эти тайны вредны для здоровья, — я улыбнулась ему в ответ. — А вы слишком хороши для того, чтобы стать обладателем опасных секретов. Я бы и этого вам не сказала, но знаю, что могу на вас положиться.

— Без всяких сомнений, — серьезно кивнул Гард. — Вашего доверия я не предавал и не предам. Вы мне дороги, и знаете это, Шанни.

— Как и вы мне, мой любезный друг, — я протянула руку, и барон мягко пожал мне ладонь.

— Кстати, я тут слышал, что лучших сыскарей отправили на поиски какого-то мага, которого должны были доставить из Канатора, — вновь заговорил Фьер. — А так как мы с вами дружны, то мне об этом нашептали в надежде, что я знаю об этой истории, что-то любопытное. Однако я ничего не знаю, но мне, если уж быть откровенным, тоже стало любопытно. Расскажете? Или же этого мне тоже лучше не знать?

— Об этом расскажу, но я удовлетворяю только ваше любопытство, до чужого мне дела нет, — ответила я, и Гард кивнул, соглашаясь.

— Скажите мне сразу, это ведь не тот маг, который участвовал в вашем похищении? — спросил Фьер прежде, чем я успела начать свое повествование. — Меня, признаться, заставляет нервничать любое упоминание неизвестного мага, если дело касается вас. А тут Канатор, арест, побег…

Я улыбнулась и отрицательно покачала головой. Нет, матрос Утткер не имел отношения к тому магу, след которого потерялся уже давно. Арестант недолго оставался загадкой. Его жизненный путь оказался вполне приметен, и оба сыска: магический и королевский – быстро его проследили. К сожалению, только это, сам бывший матрос затерялся на просторах Камерата. Его дар был слишком  слаб, чтобы уловить его поисковой сетью, так что надежда была лишь на обычную полицию.

Однако я вернусь к личности матроса Утткера, мне есть, что рассказать о нем. И в первую очередь приходится подтвердить, что его отец и вправду был аристократом. Впрочем, тут реальность расходится с выдумками мага – связь его родителей была короткой и закончилась, как только горничная забеременела. После этого ее выставили из особняка. Никто ей дом не покупал, никто не заботился и, тем более, не собирался оставлять наследство незаконному отпрыску. Да и родитель беглеца здравствовал по сей день и о своей любовнице и ее отпрыске не вспоминал. А потому оставим недостойного сластолюбца и проследим за бывшей горничной.

Девушка, оказавшаяся в весьма затруднительном положении, поспешила покинуть места, где о ее падении знали и относились соответственно. И домой не вернулась, понимая, что в ее положении родные ей вряд ли обрадуются. К сожалению, даром она не обладала, как говорил Утткер, но вот ее дед и брат очень даже. Тоже слабые маги, но их способность передалась Утткеру. Как сказал Элькос – дар в этом роду вырождается и еще проявляется в мужчинах, но женщины уже могут быть только носителями.

— Скажу честно, оно и к лучшему. Не люблю менталистов, они опасны даже для собратьев. Умение управлять чужим сознанием вселяет самоуверенность и чувство вседозволенности, — подвел итог магистр.

В общем, помочь себе опороченной девушке было нечем, а потому, собрав всё, что успела скопить за службу, она отправилась прочь от родных и знакомых. Часть своих сбережений бедняжка потратила на подложный документ, утверждавший, что она является женой некоего Салвина Утткера. Бывшая горничная хотела выправить и второй документ, где бы говорилось, что ее муж скончался, однако передумала, потому что денег у нее было мало, и потому появилась история о муже-мерзаце, который бросил свою беременную жену и бежал с любовницей в неизвестном направлении. Это объясняло, почему господин Утткер так и не явился за супругой и собственным сыном. Зато вызвало сочувствие людей, слышавших эту печальную историю. Похоже, слагать сказки в роду матушки Лайсса умели много лучше, чем управлять чужим сознанием.

Таким образом она обосновалась в местечке под названием Смади. Поначалу девушка работала в харчевне уборщицей и мойщицей посуды за кров, еду и весьма маленькое жалование. Но когда родила, хозяева сочувственно покачали головами, однако выставили вместе с кричащим свертком на улицу. И пришлось бы ей совсем худо, но бедняжку приютили дочери Левит. В Доме Богини мать и дитя прожили три года, а потом бывшей горничной помогли устроиться прачкой в дом местной аристократки – вдовствующей баронессы, где она получила комнату и стол, а также жалование, значительно превышавшее то, что получала в харчевне. И с этого момента жизнь начала налаживаться.

Прелестный и живой мальчик вызывал симпатию. Лайсс Утткер полюбился дворне, да и детей в усадьбе хватало, а потому ему было с кем играть. А когда ему исполнилось восемь, баронесса, приметившая мальчика, взялась сама обучать его грамоте, математике и иным наукам, кои постигала в пору своего взросления. А так как она была женщиной, то и обучала музыке, рисованию, этикету, изящной словесности. Но мужских наук не преподала, и это стало ответом на мои вопросы, на которые сам Лайсс Утткер не смог ответить.

А еще чуть позже, когда юноше исполнилось шестнадцать, благодетельница преподала ему и науку любви. Назвав Лайсса своим воспитанником, ее милость уехала с ним путешествовать. К тому времени дар Утткера пробудился, и баронесса использовала его ради забавы, иногда жестокой, если желала кому-то отомстить или наказать. Воспитанник набирался опыта, послушно исполняя всё, чего от него хотела ее милость.

После возвращения в усадьбу Лайсс сожительствовал с баронессой еще пару лет, а потом она начала охладевать к молодому любовнику. С его помощью она увеличила свои земли – Утткер внушил соседу продать свое поместье почти за бесценок. Прорвалась в тот круг, где раньше не была принята из-за сплетен о легкости своего нрава, кстати, совершенно оправданных. Неизвестно, кем бы мог стать юноша, если бы его не развратила непорядочная женщина. Хотя, если он шел на поводу у своей покровительницы, то склонность к аферам и мерзости уже имел. Так что они попросту нашли друг друга.

Так вот, когда баронесса начала охладевать к своему любовнику, Утткер понял, что вскоре снова переедет из богатых покоев в комнатку своей матери. И тогда он взялся за ее милость. Попытался внушить, что та должна составить на его имя завещание – решился избавиться от покровительницы, однако она была умней и предусмотрительней, и потому давно обзавелась амулетом, защищавшим ее от собственного воспитанника.

Услышав, о чем толкует Лайсс, баронесса сразу поняла, что задумал вскормленный ею щенок. Женщина улыбнулась, попросила подождать немного, а после призвала своих охранников. Они избили несостоявшегося душегуба и наследника и вышвырнули за ворота.

Мать, которой Утткер пренебрегал слишком долго, считая общение с прачкой ниже своего достоинства, за сына не заступилась и не последовала за ним. К тому времени ее собственная жизнь достаточно наладилась, и она сошлась с одним из лакеев и вполне счастливо сожительствовала. И если бы не злосчастный документ о браке, который невозможно было расторгнуть за неимением супруга, готового подтвердить согласие, то и замуж могла бы выйти.

Так Лайсс Утткер оказался предоставлен сам себе. Без средств, без знакомств, без ремесла, которым мог бы зарабатывать себе на жизнь, но с привычкой к роскошной жизни. К тому же мать однажды все-таки проболталась о высокородном отце, чем поселила в душе сына уверенность, что в особняке покровительницы он на своем месте, и жить должен только так. Правда, родительница запретила говорить кому-то о своем полублагородном происхождении, иначе отношение к ним могло совершенно поменяться. Одно дело – брошенные мужем и отцом, а другое – девица, отдавшаяся хозяину.

И вот он оказался на улице. А в дополнение к этому самоуверенный и самовлюбленный дурень едва не попал на каторгу, потому что баронесса обвинила его в краже, и уйти от полиции Утткеру удалось только благодаря собственному дару. Так что история с преследованием и ложным обвинением тоже оказалась правдой, но с искаженным смыслом.

Далее след беглеца начал путаться. Ему действительно пришлось покинуть Смади, чтобы избежать новой попытки ареста и какое-то время скрываться от преследователей. Потому он забрался подальше, где его оставили в покое. Свой дар менталист теперь скрывал, потому что он стал его тайным оружием. Пытался обзавестись новой покровительницей, но подобраться к одиноким благородным дамам оказалось не так-то просто. А еще нужны были деньги.

Не умевший работать, да и не желавший этого, Утткер связался с отребьем. В домах увеселений он стал желанным гостем. Дамы были не против угостить его, приютить и приласкать. Еще бы! Лайсс исправно помогал им, направляя клиентов. Матушки даже начали грызться и перебивать цену соперницы на услуги «зазывалы». Впрочем, сдружился Утткер не только с матушками, но и с шайками, а главное, с их главарями.

Не стану утомлять вас пересказом всех «подвигов» беглеца. Их хватало. И в камере, где он познакомился с лейтенантом Декхандом, Лайсс оказался не случайно. Должно быть, он до этого усердно использовал свой дар и поисчерпался, поэтому не смог избежать ареста, но в тюрьме набрался сил и смог вернуть кортик новому знакомому. А так как в том городе Утткер успел нажить себе неприятностей, то и терять ему оказалось нечего, зато он узнал, что у капитана есть дочь, и дочь эта совершенно не имеет успеха у мужчин, а оттого должна стать легкой добычей. На горизонте замаячила та жизнь, о которой грезил сын прачки.

Далее вы знаете, и осталось только рассказать о том, что сыщики сумели выяснить о побеге. А вот тут рассказать особо-то и не о чем. Удалось установить, что карета остановилась на ночлег в придорожном постоялом дворе. Грубейшее нарушение! Конвой должен был довезти арестанта до ближайшего острога и, предъявив предписание, оставить его в камере, а утром забрать и продолжить путь. Однако тут вины конвоиров не было.

Случайность! Когда они проезжали Дерб – городок в трех днях пути от Канатора, на тракте случился затор. Несколько повозок перекрыли дорогу – возницы не желали уступать друг другу. Разразился скандал, подъехали еще повозки и несколько экипажей, сгрудились пешие зеваки. Ни объехать, ни растолкать это скопище возможности не было, и конвой был вынужден потерять несколько часов, ожидая, когда городская стража, выскочившая на шум, сумеет навести порядок. В результате, ночь застала моих канаторцев еще в пути к Бэйтсу,  где должны были заночевать.

Арестанта оставили в карете, лошадей выпрягли, часовые заняли пост, остальные ушли отдыхать, предварительно распределив время охраны. Потом отдохнувшие конвоиры сменили тех, что первыми сторожили Утткера. А утром открыли карету, чтобы вывести матроса по нужде, заодно передать ему завтрак, но… клетка оказалась пуста.

— Подкуп? — спросил Гард.

— Они все клянутся, что арестант за ночь не издал ни звука, и к карете никто не подходил, — ответила я. — Уверяют, что после последней остановки Утткер находился в карете. И когда выпрягали лошадей, он попросил вывести его, после снова сел, дверь закрыли снаружи. Вам лучше, чем мне известно, что изнутри арестантскую карету не открыть.

— Может, сумел за время пути ослабить или открыть браслеты? — Фьер в задумчивости потер подбородок. — Потом внушил часовым выпустить себя и велел забыть, что они это делали?

Я пожала плечами, слезла со стола и прошлась по кабинету.

— Браслеты невозможно ослабить или вскрыть, ни одна отмычка такой замок не возьмет, а у Утткера под рукой даже шпильки не было, — произнесла я. — Элькос пояснял мне по этим браслетам. Он уверяет, что снять можно только имея ключ, а у конвоиров его не было. Не для того его магию блокировали, чтобы позволить ею пользоваться. То есть, выпустить арестанта из его узилища можно было только по доброй воле. Однако конвоиры клянутся, что подобного не было, даже согласились на магический допрос, чтобы доказать свою невиновность. После обнаружения пропажи они начали прочесывать окрестности, даже попросили помощи у местных полицейских, потому и не попались мне навстречу, когда я возвращалась в столицу – продолжали искать хотя бы следы беглеца.

— Маг допросил?

— Да, но это был не совсем магический допрос, скорей гипноз. Каждый повторил свои показания. Так что, возможно, всё так и было, но ведь чудес не бывает, — я развела руками. — Испариться Утткер не мог, его выпустили, но кто и как, пока остается неизвестным. Его конвоиры сидят сейчас в заточении, беглеца ищут, но вряд ли найдут. Ментальный дар, тем более слабый, не оставляет следа, по которому могли бы пройти маги.

— Боги знает что, — выругался Гард. — Мне всё это совершенно не нравится.

У меня возражений не нашлось.