Глава 3

Женщина обернулась, и вздохнула с облегчением.

— Спасибо, добрый человек! — сказала она, забираясь в пролетку.

Ей было лет пятьдесят на вид, морщины, седые волосы выбивались из-под черного платка. Платье тоже черное, вдовье. На шее крест, больше никаких украшений. Через плечо котомка.

— А я вот на Святой ключ иду, в Сорочий Лог. Да совсем из сил выбилась, думала своими ногами дойду, а ноги-то совсем старые стали. Думаю, может, кто подберет по дороге. А как на грех, никого. Ты вот первый и подвернулся. Такой молоденький и уже один ездишь, не боишься?

— А чего бояться-то? Вы вон женщина, а одна в такой дальний путь отправились.

— А что делать? Вода в Святом ключе целебная, вот и пошла испить водицы. Про то много не говорят, не все знают, не святили еще ключ, но люди-то знают, — она вздохнула и умолкла.

Какое-то время ехали молча, но скоро женщина, видимо, чтобы скрасить путь, затянула песню:

— Тина, Тина, Тиночка, милка-сиротиночка, сиротинка горькая, нарвалась на бойкого…

Я не стал просить прекратить пение, но песня мне очень не понравилась. Думал о Насте, жива она вообще или нет? А если жива?

— … на бойкого, на рьяного, на Ваську Сутрапьяного… — допела женщина и, глянув на меня, всплеснула руками:

— Простите меня, ради Христа, дуру старую. Сама не знаю, почему вдруг вырвалось. Так бывает иногда, нахлынет что-то, и слова сами наружу рвутся. А песня плохая, о том, как сироту дурной жених сгубил.

Я ничего не ответил, взмахнул вожжами, лошади прибавили ходу. Хотелось поскорее избавиться от попутчицы, которую сам же и подобрал на свою голову.

Святой ключ в Сорочьем Логу в мое время стал широко известен. Со всей России туда ехали. Но освятили его только в девяностые годы двадцатого столетия.

Хотя мне было не совсем по-пути, довез женщину до самого места. У ключа стояли несколько богомольцев, тут же установлен поклонный крест, сам ключ пробивался на дне глубокого оврага. Чьи-то заботливые руки выложили по склону ступеньки и даже сделали перильца.

Я помог женщине спуститься и сам тоже зачерпнул горсть воды — ледяной, кристально чистой. Не знаю, как со святостью, но вода чистейшая, вкусная.

Паломница перекрестила меня.

— Дай Бог тебе счастья, и обереги от бед, — пожелала она. — Впрочем, беды тебя не коснутся, ангел хранитель у тебя сильный. А вот когда дорогу выбирать будешь, не ошибись, по какой идти и кого с собой в путь брать.

— Спасибо за предупреждение, тетушка, — ответил ей вежливо, хотя не люблю таких вот предсказаний.

— Берегись хитрого нерусского человека, и один раз умершей женщины, — вдруг, потемнев лицом, каким-то потусторонним голосом произнесла она. — Но ты узнаешь ее, ей Бог на лицо метку поставил…

И тут же, вздрогнув, заморгала.

— Что это я? Ты уж прости меня, иногда так вот охватывает, и вроде говорить нельзя, и в себе не удержишь, — она перекрестилась, склонилась над родником, зачерпнула горсть воды и плеснула себе в лицо. — Как с гуся вода, так с рабы Божьей Матрены худоба, — прошептала она, и снова склонилась над ключом, зачерпывая воду.

Плеснув три раза воды и повторив короткую молитву, больше похожую на заговор, женщина, не стесняясь меня, подняла подол платья и самым краем промокнула лицо.

Потом, глянув на мое удивленное лицо, пояснила:

— Самое верное средство от всех сглазов и наваждений. И от чужой злобы тоже.

Я поднялся по склону, сел в пролетку и тронул коней. Предсказание от кликушества отличается тем, что оно светлое. Кликушество же, напротив, сплошная тьма. Здесь же было что-то среднее. Вроде бы и успокоила, и предупредила, но осадок на душе остался. Женщина сказала почти правду, и я прекрасно понял, что ей привиделось. Хитрый нерусский человек — это Джа-лама, о котором я за эти три года, надо признаться, позабыл. А вот один раз умершая женщина озадачила. Даже предположить не могу, кто это? Вспомнилась нищенка на базаре. Такая ненависть на пустом месте не возникает, и адресована эта ненависть была лично мне. Могу предположить только одну особу женского пола, которая могла бы питать ко мне такую глубокую неприязнь. Это Боголюбская, сестра того ряженого «жандарма», который остался лежать на козырьке, над странной долиной отвалов. Но она осталась там же, с кровавым пятном вместо лица. Митроха проверил, сказал, что мертвее мертвого. Не дышит. Но — если не она, то кто?

А если выжила? И та калека на базаре — Боголюбская? Мороз продрал от этой мысли. Врагу не пожелаешь такой судьбы…

Судьба Насти, дочери Митрофана, и вообще всей семьи Никифора, тоже не давала покоя. Я невольно подгонял лошадь, хотелось скорее добраться до Хмелевки. Только когда проехал Сорокино и выехал на Екатерининский тракт за селом, заметил, как был напряжен все это время. Выдохнул только увидев крайние дома деревни. В Хмелевку въехал к вечеру. Сразу направился к съезжей избе, в надежде застать на месте урядника.

Платон Иванович не узнал меня.

— Чем могу быть полезен, господин…?.. — начал он и умолк, ожидая, когда я представлюсь.

— Платон Иванович, не узнали? Федор. Федор Рукавишников, — назвал свою фамилию и добавил:

— Федька Волчок, три года назад привезли сюда с тракта, когда каторжники фельд-егерский возок ограбили.

— Ну-тка, ну-тка, дай как гляну на тебя? — урядник встал из-за стола, подошел ко мне и, глядя снизу вверх, покачал головой. — Вымахал-то что твоя верста коломенская, где ж тут узнать? У нас-то совсем мальцом был. Какими судьбами сюда?

— Вот именно что судьбами. Судьба моего спасителя, Никифора интересует. Правда ли, что он сгорел в пожаре, и что с его семьей сталось?

— Да ты… — урядник осекся, тут же поправился:

— Вы садитесь, господин Рукавишников, — смахнул невидимые пылинки со стула, подвинул его к столу.

Сам обежал стол, вернувшись на свое место под портретом Государя Императора. Здесь ничего не изменилось за прошедшие три года. Та же зеленая скатерть на столе, железный ящик с левой стороны, на нем навесной замок. Скамьи вдоль стен, накрытые самотканой дерюжкой, та же лампа-семилинейка под потолком. Но вот сам урядник стал каким-то другим, более ухоженным, что ли? Я внимательно посмотрел на Платона Ивановича и вдруг понял, в чем дело.

— Так вас с законным браком поздравить можно? — полувопросительно-полуутвердительно произнес я. — Уговорили таки Наталью Николаевну под венец пойти?

Платон Иванович расцвел.

— Сам себе не верю, но уговорил! — он подкрутил ус, крякнул. — Когда дом Никифора подожгли, я все его оттуда пытался вытащить, и ведь вытащил же! Да сильно обгоревшего, не выжил, до больницы донести не успели — помер. А я, когда в горящий дом-то лез, и не заметил даже, как меня по голове бревном шарахнуло. А уж до дому потом дошел после пожара, да и упал у забора. Так Наталья Николаевна меня выхаживала. Бегала каждый день, перевязки делала. Так-то к ней в лазарет нельзя, там с тифом больные. Настя, дочка Никифора там была, потому и жива осталась. — Урядник вздохнул. — Вот уж воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Я не понял, кого он имеет ввиду — себя или Настю. Хотя. Может и то, и другое.

— Так Клим тоже с отцом сгорел? — уточнил у урядника, даже не представляя, как все это пережила девочка.

— Тоже. Вместе хоронили. И следом старшего сына — Акима с семьей. Тиф. У нас еще несколько человек представились. Но переболели половина деревни, не меньше. С Барнаула целая бригада докторов приехали, почти всех выходили. А если бы этого не было, то не знаю, плохо было бы совсем.

— Я Марфу в городе видел, — сообщил уряднику. — Не знал всего этого, так бы не отпустил ее.

— Ничего, не уйдет, — урядник нахмурился. — Думали, она тоже в доме сгорела, ан нет — только двое. И двери были снаружи ломом подперты, да ставни все закрыты намертво. Кроме как Марфе некому было такое злодейство учинить. Потом Настя Наташень… гм… — урядник смутился. — Наталье Николаевне рассказала, что денег у Никифора много припрятано было. На приданое собирали. Так сундук-то уцелел, железом окованный. Барахло там какое-то, а вот червонцев нет. Настя сказала, что Никифор специально в город ездил, в банке ассигнации на золото менял.

— А сейчас где она? — я понимал, что в беде девчонку не оставили, но все же хотелось ее скорее увидеть.

— Да тут не все так просто… — Платон Иванович замялся, покраснел, на лбу выступил пот.

— Платон Иванович, да говорите уже все как есть! — я раздраженно хлопнул по столу ладонью.

— Просватали ее. Через неделю свадьбу собираются играть, — урядник снова вздохнул.

— Просватали, значит? — я нахмурился, на ум пришла песенка моей случайно попутчицы и я невольно повторил слова:

— За бойкого, за рьяного, за Ваську Сутрапьяного…

— Откуда узнали, господин Рукавишников? — брови урядника сморщили потный лоб в мелкую складку. — Али сказал кто?

— Силой заставляете? — поинтересовался я и, вспомнив давний разговор с Настей, поинтересовался:

— А где кузнец, за которого она еще три года назад собиралась замуж?

— Да отродясь никакого кузнеца не было! — сейчас помимо взлетевших бровей у него даже рот приоткрылся. — У нас в Хмелевке кузница есть, да кузнец Настасье в отцы годится, если не в деды. Женат давно и детей не то семь, не то уже восемь! Неправду вам донесли, — он поднял руки и замахал ладонями, будто отгоняя от себя морок. — А Васька… Федотов сын, местного крестьянина… Сам-то Федот справный мужик, работящий, у него в хозяйстве гвоздик к гвоздику, зернышко к зернышку, не бедствует, а вот сын не в него пошел. Гультяй гультяём, да как Настя одна осталась, поперву-то в лазарете лежала, да потом там и осталась — Наташе помогать, так ей проходу не давал. Одну никуда не пускали, чтоб где девку не ссильничал в кустах. Уж я с ним говорил, и запереть грозился, а все не отстает. Отцу бы вожжи взять, да протянуть Ваську вдоль спины, ан нет — не может, любит сына. Эй, — Платон Иванович махнул рукой, — кто ж так любит — без ума-то? Ну вот Федот и решил, раз уж так девку хочет, так может и правильно, пришел ко мне, мол, Настасья — девка работящая, справная, так, глядишь, и Васька пить бросит, и за ум возьмется. Наталья сразу в отказ, мол, Настя сама должна выбрать. А Настасья возьми и согласись. Наташа уж ее и так отговаривала, и так, а девка уперлась, говорит, мол, не хочу вам в тягость быть.

— Так значит ее в больнице искать надо? — я вскочил. — Там⁈ — почти крикнул.

— Там, — кивнул урядник и предупредил:

— Только смотри, Васька — дурень, каких поискать надо, и дружки у него такие же… Тюрьма по ним плачет.

Последние слова он сказал мне в спину, я уже рванул дверь и вышел на крыльцо.

Дорогу до больницы помнил хорошо, от съезжей избы недалеко. Добежал и, не зная с какого входа войти — с больничного или с жилого — остановился. У Натальи Николаевны помощница была. Как ее? Нюра? Да, кажется, Нюра, но она, насколько помню, ночевать домой бегала. Фельдшер вышла замуж за Платона Ивановича, живет у него. Значит, жилая половина либо пустует, либо там живет Настя.

Я прошел ко второму крыльцу, вошел в сенки и постучал. Послышались шаги, дверь открылась…

Умом я понимал, что это Настя, дочь Митрофана, но не узнавал ее. Передо мной стояла строгая, печальная девушка. Худая, вокруг глаз залегли черные тени, нос заострился, скулы выпирали на худом лице. Бледная, на впалых щеках не то что румянца, вообще ни кровинки. Голова повязана платком, видно, что волосы срезаны. Отросшая челка щеточкой торчит из-под платка надо лбом.

— Красивишна? — усмехнулась она. — Не узнал, да?

— Узнал, — ответил ей почему-то севшим голосом. — Здравствуй, Настя.

— Ну раз узнал, то проходи, — она запустила меня в комнату.

Быстро окинул взглядом обстановку. Все то же самое: кровать, шкаф, комод, на комоде зеркало. На стене портрет Государя Императора, рядом календарь. Пожалуй, только календарь другой, тот, насколько помню, был в фиалках и с дамой в шляпке по центру, а этот с изображением паровоза.

— Садись, чаем напою, проголодался поди с дороги? — она немного суетилась, доставала чашки, выбирая, какая покрасивее будет, перебрала чайные ложечки, потом долго искала блюдце, расцветкой совпадающее с чашкой, чтобы составить чайную пару.

— Настя, а зачем ты мне тогда на базаре соврала, что посватали тебя за кузнеца? Кузнец-то в деревне у вас старенький да многодетный, — я внимательно смотрел на нее.

Она не смутилась, не покраснела.

— Что теперь вспоминать? — сказала спокойно и как-то глухо. — Было и было. Глупая была, думала, ты заревнуешь, рассердишься, а я пойму, что тебе не безразлична. А так-то приезжали с отцом ассигнации на золото в банке менять. Поменяли на свою голову… — она помолчала и со вздохом добавила:

— Говорила тогда отцу, на Акулине женись… А он Марфу выбрал. Если бы не это, жив был бы…

— Ты не плакала, — констатировал я. — Не выплакалась, как отца схоронила, как братьев в могилу опустили, слезинки не пролила. Как встало горе колом, так и стоит. Тебе поплакать надо.

— Не могу. И рада бы, да не могу, — она вздохнула, приложила руку к груди и прошептала:

— Вот здесь как камень положили, вздохнуть свободно не дает.

— А замуж зачем согласилась? Не любишь ведь его, — я смотрел на нее в упор, надеясь, хоть чем-то встряхнуть девушку.

— Какая разница, — она равнодушно пожала плечами и вдруг спросила:

— Как там Волчок? С тобой еще?

— Куда бы он делся, — я улыбнулся. — Живет в Рождествено, ему там раздолье. Сейчас в поездку его не взял, приеду — обижаться будет.

— Я бы тоже обиделась, если бы меня одну оставили, — Настя посмотрела на меня и такая тоска была в ее темных глазах, что я едва не утонул в ней.

— Поедешь со мной? — слова вырвались помимо моей воли.

Когда ехал сюда, думал, что помогу деньгами, дам на строительство дома, на обзаведение. Но увидев эту девушку, вдруг ясно представил ее судьбу: подорванное после болезни здоровье восстановить ей не получится, сразу после свадьбы на ее худенькие плечи ляжет вся крестьянская работа. Будет ходить за скотиной, варить пойло коровам и свиньям, кормить курей, гусей, готовить, стирать, убирать, летом на поле, зимой с прялкой или за ткацким станком. И муж, как сказал Платон Иванович, что ни день, то пьяный и подраться любит. Сколько она так протянет? Вряд ли год…

— В каком качестве? — спросила она.

— В любом, — ответил я и прикусил язык.

Вспомнил, что лет мне уже очень много на самом деле и я совершенно не помню, как разговаривают с молоденькими девушками.

Хлопнула дверь в сенях, распахнулась дверь в комнату. На пороге стояла Наталья Николаевна. Она была такой же порывистой, резкой и в словах и в движениях. Тряхнула короткими волосами, прошла ко мне, протянула руку. Рукопожатие было крепким, почти мужским.

— Есть Бог на свете! — она сказала это серьезно. — Услышал мои молитвы. Вот что, Федор, увози ее отсюда, и чем скорее, тем лучше, — заметив, что Настя собралась возразить, она подняла руку ладонью вперед, останавливая ее. — И ничего мне не говори. Девочка, похоронить себя я тебе не дам, не пара тебе этот пьяница, и семью их хорошо знаю, свекровка там такая будет, что присесть не даст, — сообщила Наталья Николаевна. — Мне как Платон сказал. Так я быстро твои вещи собрала, — она бухнула на пол небольшой саквояж. — И еды в дорогу, — протянула узел с провизией. — Давайте, еще засветло успеете до Сорокино доехать.

Но ночевали мы все же в Хмелевке, в доме Платона Ивановича и Натальи Николаевны. Я сослался на то, что и лошади надо отдохнуть, и мне.

Выехали поутру, с первыми лучами, но не успели отъехать от деревни, как я услышал крики:

— Стой! А ну стоять! Это наша девка!