Глава 21

В охранку с письмом Елизаветы я не пошел. Вообще как бы не сложилась история в этой жизни, против убеждений не пойдешь. А меня воротило от слова «охранка». Впрочем, как и от слова «терроризм».

Но охранка сама проявила инициативу. И новый заведующий Особого отдела Департамента полиции, сменивший Ротаева на этом посту, сам нанес нам визит. Дед предупредил меня заранее:

— К нам в гости напросился Зубатов. Ты с Сергеем Васильевичем еще не знаком, поэтому держи ухо востро и думай, что говоришь. Он как кот Баюн, так сладко мурлыкает, что моргнуть не успеешь, а он уже твой лучший друг, — дед усмехнулся. — Я таких сладкоречивых людей еще не встречал. Говорит — будто мед льется. И вязнешь в этом меду, вязнешь, как неразумная насекомая.

— Так зачем приглашал? — удивился я.

— Говорю же, речь у него как мед льется, так мне в уши залил его, что я сам не заметил, как пригласил. И соглашаться плохо было, и отказаться неудобно. То ли полицейских учат где такой манере разговора и таким подходам?

— Да нам-то с тобой что скрывать? — я пожал плечами. — Вот уж какие вопросы у охранки могут быть к тебе, не знаю. Даже предположить не могу. Ладно я, отметился с Елизаветой Рябушинской, а ты-то в чем виноват?

— И, все-таки. Федор, ты аккуратнее с ним, — попросил дед. — Этот Зубатов вполне соответствует своей фамилии. Не дай Бог, зацепится за что-то, так пока не сожрет, не отпустит. Думаю, имеет он к тебе интерес, так сказать, служебный. Вот не поверю, что письмо Рябушинской, прежде чем к нам попасть, в черном кабинете не побывали. Обычной почтой шло, так думаю, что с гарантией в охранке перлюстрировали.

Черным кабинетом называли тайную комнату в почтовом отделении Санкт-Петербурга. Такие же «комнаты» были при каждой почте в крупных городах. Не подвергались цензуре только письма Государя Императора, министра внутренних дел и начальника Департамента полиции. Все остальное вскрывалось и любое неосторожное слово могло стать причиной для расследования.

Зубатов прибыл на следующий день, к обеду. Уже начало темнеть, и я, выйдя в столовую, удивился: стол сервирован на пять персон.

— Анисим, — окликнул я приказчика, который отдавал распоряжения слугам, — кто-то еще ожидается к обеду?

— Не знаю, Федор Владимирович, — ответил приказчик, — Глафира Сергеевна передала просьбу Ивана Васильевича. Еще кого-то, кроме Зубатова, ожидают.

Я с нетерпением поглядывал на часы в холле. Признаюсь, дед заинтриговал меня.

Ровно в четыре дворецкий открыл двери и помог раздеться первому гостю. В гостиную вошел Бадмаев. Петр Александрович светился улыбкой.

Я с ним после той нашей встречи еще несколько раз пересекался, больше на приемах. Но бурят всегда просил меня показать руку, словно не до конца верил, что его методы лечения оказались столь действенными. На мои вопросы обычно отвечал уклончиво:

— Сложный случай. Я о подобном читал в старых книгах — Джут-ши — в монастыре, в Тибете. Но не думал, что мне удастся подобное увидеть своими глазами. И, тем более, что удастся снять золотую язву.

— А зачем постоянно проверяете руку? — задавал я закономерный вопрос.

— Там же читал, что золотая язва может вернуться. Но только если нарушится течение энергии Ци.

На мои просьбы объяснить понятнее, он только улыбался. Бадмаев вообще был улыбчивым человеком…

Вот и сегодня он протянул руку и я, понимая, что не для рукопожатия, положил свою ладонью вверх. Он посмотрел, потрогал пальцем то место, где был центр золотой язвы и кивнул:

— Хорошо, очень хорошо.

— Но что это вообще такое? — я задал вопрос, особо не надеясь на ответ.

Петр Александрович прищурился, от чего его узкие глаза почти пропали с лица, но ответил:

— Если хотите правду, то я расскажу вам в доступных для современного человека понятиях. В старых текстах написано так… — и он процитировал:

— «Те, которые были до нас, делали горы пустыми, превращая их сердце в пыль». А если сказать еще проще, то какая-то технологическая разработка цивилизации, которая была до нашей.

— Вы имеете в виду труды Елены Блаватской? — наиглупейший вопрос, но ничего другого на ум не пришло.

Бадмаев снова улыбнулся, но так, что его отношение к известному теософу Блаватской стало понятно без слов.

— Блаватская, как гласит русская поговорка, слышала звон, да не поняла, что звенит, — он усмехнулся. — А прочесть об этом можно на старотибетском, в дацанах, скрытых под землей.

На этом наша беседа была прервана появлением новых гостей. Вошел Набоков и тут же, следом за ним, шутовски кланяясь и кривляясь, появился мой дядюшка — Василий Рукавишников. Если Набоков, как обычно, был строго и очень аккуратно одет, то Василий казался похожим на попугая. Не смотря на морозную погоду, он был в белых башмаках с золотыми пряжками, а вместо нормальной шубы слуга помог ему снять альмавиву — длинный, развевающийся плащ с пелериной и высоким воротником. Под альмавивой был надет сюртук, ярко-красный по цвету, под ним малиновый жилет и желтая рубаха. Брюки были под цвет ботинок — белыми. На голове у Василия Рукавишникова красовался вообще невообразимый головной убор: высокий цилиндр с узкими полями и меховыми наушниками.

Набоков смотрел на него с раздражением и, когда к нему подошел Иван Васильевич, он сказал тестю:

— Прошу прощения, Василий сам навязался, ничего не мог поделать. Хочу де старика проведать.

— Не сердись на него, Владимир Дмитриевич. Какой уж выродился, таким и помрет, — так же тихо ответил дед.

Зубатов явился последним. Он вошел в гостиную и, быстрым взглядом окинув компанию, на миг нахмурился. Я пристально смотрел в его лицо и показалось, что первой реакцией было разочарование. Но — миг — и перед нами красивый, приятный в обращении, очень культурный и общительный господин, который рад встрече со всеми присутствующими.

Компания подобралась, что говорится, разношерстная.

В столовой сели за стол и приступили к еде. Согласно этикету, есть полагалось молча. Перебрасываясь фразами только во время перемены блюд, но сегодня это правило не работало. Сначала экстравагантный Василий, вдруг пожаловавшись на боль в спине, вскочил из-за стола и разлегся прямо на полу.

— Знаете ли, боли в спине, не могу долго сидеть, — промурлыкал он.

— Что ж ты, Василий, дома-то не остался? — едва сдерживая раздражение, произнес дед. — Отдыхать надо, устал от трудов своих праведных, — это он добавил уже с откровенной издевкой в голосе. — Или в Италии бы грел свою спину и что пониже неё.

— Ах, батюшка, вы не представляете, как я соскучился за границей по нашим родным березкам, — произнес он, грассируя. — И был я не в Италии в этот раз, а в Париже.

Дед сжал зубы, но ничего не ответил. Зато ответил Зубатов:

— Как там поживает господин Ротаев? — задал он вопрос Василию. — Я слышал, что вы с Леонидом Александровичем имели возможность встретиться в Париже.

— Ах, Лёня, Леня, — напел Василий, — как он счастлив, что живет в Париже, но весь в делах, в заботах.

— Куда от них, от дел-то? — эту реплику бросил Набоков.

Он с осуждением посмотрел на своего зятя, потом глянул на Рукавишникова так, будто снова просил прощения.

— Что думаете по поводу положения дел в Манчжурии? — вдруг задал вопрос молчавший до этого Бадмаев.

Но Василий не дал ему возможности отвлечь внимание от своей персоны.

— Я видел в Париже твою сбежавшую невесту, племянничек, — заявил он, все так же лежа на полу. — Елизавета Павловна прекрасно устроилась. Она была во Франции по делам, а в основном живет в Женеве. Передавала вам приветы и поклоны.

Тут Зубатов сделал пометку карандашом в блокноте, который лежал рядом.

— И что вы все пишете, Сергей Васильевич? — поинтересовался Рукавишников-старший.

— Да я, знаете ли, очерки пишу о современной жизни, — нимало не смутившись, ответил Зубатов. — Быт и нравы современного общества.

— Ну о нравах вам наверняка в доносах много интересного поступает, — заметил Василий и расхохотался.

Он явно провоцировал скандал. Но Зубатов проигнорировал его заявление. Тогда Василий Рукавишников встал, вернулся на прежнее место и нагло, в упор, уставился на Зубатова. Тот не смутился, напротив, он смотрел на Василия с каким-то изучающим любопытством, как на редкое насекомое.

— Как вы недавно верно заметили, служба у меня такая, — ответил он светским тоном. — Но сейчас мы в гостях у любезнейшего Ивана Васильевича, так что давайте оставим разговоры о моей службе. И вопрос господина Бадмаева очень своевременный. Что касается моего мнения, то я думаю, что война с Японией неизбежна.

— Витте никогда не позволит этого, — буднично, даже как-то равнодушно заметил Набоков.

— Я полностью согласен с вами, — кивнул ему Бадмаев и улыбнулся. — Война с Японией станет величайшей ошибкой.

Рукавишников молча ел, не вступая в разговор.

— А вы, Федор, что думаете по этому поводу? — Зубатов испытывающе посмотрел на меня.

— Согласен с Петром Александровичем, — я слегка склонил голову, глядя на Бадмаева. — Война абсолютно невозможна. Даже географически уже сложно перебросить в Манчжурию наши войска. Победить в этой войне у Российской Империи нет ни одного шанса. Дальневосточный театр военных действий — это в первую очередь флот, — ответил ему.

— Да Бог с вами! — возразил мне Набоков. — У нас там первоклассная крепость Порт-Артур! А тихоокеанская эскадра?

— Витте пытается играть честно, пытается договориться с японцами. Если Россия откажется от притязаний на Корею, то это вполне достижимо, — продолжал настаивать я.

— А вы разумный молодой человек. Федор Владимирович, — похвалил меня Зубатов и хотел еще что-то добавить, но помешал Василий.

Он снова вскочил со стула и растянулся на полу. Рукавишников не выдержал.

— Васька! — рявкнул он басом. — А ну вон из моего дома!

Забыв про трость, дед вскочил на ноги, схватил сына за шиворот, и буквально выволок из столовой. Набоков прикрыл ладонью глаза, а Зубатов заметил:

— Протест против родительского произвола иногда принимает причудливые формы, — он повернулся ко мне и задал вопрос в лоб:

— Я слышал, что у вас остались связи с друзьями вашей бывшей невесты?

— Слышали или читали в ее письме, которое я получил намедни? — парировал я.

Зубатов довольно улыбнулся.

— И читал тоже, — ответил он, совершенно не смутившись. — Цензура-с… Никуда она не исчезла, и не исчезнет. Вы могли бы завтра заехать ко мне на Гороховую два для обстоятельного разговора? Сильно уж беспокоит просьба Елизаветы Рябушинской.

— К сожалению, Сергей Васильевич, завтра Федор отправляется на Алтай. Ему предстоит подготовить припасы для экспедиции. Так что только по возвращении, — Рукавишников вернулся в столовую и слышал конец разговора.

— Какая жалость! Хотя вы правы. На Гороховой встречаться не очень удобно, слухи пойдут, — тут же пошел на попятную начальник Особого отделения Департамента полиции.

Обед закончился скомкано. Но я, помимо настойчивого приглашения Зубатова явиться на Гороховую улицу, я получил еще одно — от Бадмаева.

— Зайдите ко мне в удобное вам время, — сказал он. — Мне хотелось бы еще раз поработать с вами, закрепить результат.

Вечером я прогулялся с Волчком по парку. Погода хорошая, в кои-то веки видны звезды. Снег хрустел под ногами. Но я был еще под впечатлением от разговора с гостями.

Когда вернулся, Иван Васильевич, который обычно ложился спать рано, ждал меня.

— Вот что, Федор, отправляйся-ка ты отсюда. От греха подальше — целее будешь, — сообщил он мне. — Знаю, что через месяц ехать собирался, но что-то мне подсказывает, что если задержишься, будут неприятности.

— Дед, ты накручиваешь себя, — попытался успокоить старика. — Ну что такого может быть? Да мало ли как сложатся обстоятельства? Силком работать на охранку меня никто не потащит.

— Молод ты еще, не знаешь, какие подлые приемы и способы у них есть, — дед вздохнул, встал.

Я заметил, что сделал он это с трудом, опираясь на трость сильнее обычного.

— Давай завтра вместе посетим Бадмаева? — предложил ему. — Что-то не нравишься ты мне в последнее время. Ведь вижу, болеешь, почему молчишь?

— Вечно жить все равно не буду, — проворчал старик. — А к Бадмаеву заедем, разговор у него ко мне, как сообщил, очень серьезный.

Утром, вернувшись после прогулки с Волчком, я обнаружил деда в кабинете. Там же находился господин самого обычного вида. Лицо приятное, но совершенно не запоминающееся. Одет тоже просто — мещанин, да и только.

— Федор, познакомься, это господин Серебряков, частный сыщик, — представил гостя дед и тут же попросил:

— Продолжайте, Тихон Тимофеевич.

Сыщик кашлянул и хрипловатым голосом доложил деду:

— Как удалось выяснить, уже давно, кстати, человек, найденный на берегу пруда, был самым отъявленным головорезом в Санкт-Петербурге. Иосиф Григорович, или, как его называют в преступном мире, Ёся Налим. Ну как, головорезом? Сам не убивал, но организовывал все тщательно. Подкупал слуг, посылал убийц, но брал за свои услуги дорого. Очень дорого. Полиция его никак не может схватить… — он снова кашлянул, и поправился:

— … не могла схватить за руку. Но вот кто стрелял в него, выяснить так и не удалось. Однако все нити ведут к вашему сыну — Василию Рукавишникову. Сам он этим лично не занимается, но есть у него подручный — некто Иван Кузьмин. И благодаря допросам прислуги в доме Набоковых, где Василий Иванович постоянно останавливается, удалось выяснить, что этот Кузьмин, накануне событий в вашем доме, встречался с Ёсей. Одна их горничных подслушала их разговор. Но все обиняками, впрямую они не говорили, имен не называли. А девушка была напугана, и полиции ничего не сказала во время расследования тех событий, — Тихон Тимофеевич положил на стол картонную папку. — Здесь весь отчет, можете ознакомиться. Мне еще будут поручения?

— Следите за Василием, месячное содержание я вам оставляю, — Иван Васильевич прошел к сейфу, достал несколько ассигнаций и положил их на стол перед Серебряковым.

— Благодарствую, — сыщик поклонился, взял деньги, пересчитал купюры и убрал во внутренний карман пиджака. — Разрешите откланяться?

Дед махнул рукой, отпуская его.

— Эх, Федор, вот точно в тайге среди волков проще выжить, чем тут, среди людей, да еще когда ты при деньгах, — он вздохнул.

Последнее время Рукавишников сильно сдал и это меня очень беспокоило.

— Дед, почему ты ничего не делаешь? Тебя хотели убить, подлили отраву, ты знаешь кто — и молчишь? — возмутился я.

— Эх, Федя, Федя… — Рукавишников встал, подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру и долгим взглядом посмотрел на снежную круговерть за стеклом. — Ты пока не знаешь, что такое родная кровь. Да он убивать меня будет, я не стану противиться. Сын, все-таки. Пошуметь на него могу, взбучки дать, да и все, пожалуй. Дома хотел сыновьям построить — Володе и Ваське… Я ведь Рожествено для твоего отца купил и полностью переделал. Думал, будет старшему сыну наследство. Говорили мне, что дом проклятый, что построен на развалинах дворца, где Петр Первый своего сына Алексея замучил. Не поверил. Батюшку пригласил — освятить дом. Думал, что этого достаточно. А вон как вышло. Твоего отца запер здесь, он за три дня сгорел в лихоманке. Василий во что превратился — убил бы собственными руками. — он стоял ко мне спиной и я видел, как тяжело дается Рукавишникову эта исповедь: спина его сгорбилась, плечи опустились, руки мелко дрожали.

Я не перебивал старика, не задавал вопросов. Понимал — ему просто надо выговориться, не каждый день узнаешь, что твой сын хочет твоей смерти.

— Пока маленькими были, я для них тут гимназию настоящую открыл, частную. Крестьянских детей в ней тоже учили, но во вторую смену, когда мои заканчивали уроки. Театр поставил свой, чтобы разностороннее развитие было. А вон как вышло… Супруга моя покойная, Ольга Николаевна, часто говорила, что строг я с ними, что боятся меня так, что ночами кричат. А я их просто в узде держал, в строгости, чтобы не забаловали. Как такое чудовище могло у меня вырасти? Грех так родного сына называть, но слов других для него не подберу…

— Дед, поехали к Бадмаеву? — предложил ему, чтобы отвлечь от тяжелых мыслей. — Тебе бы еще врачам показаться.

— Да ну их, этих врачей, — махнул рукой дед, поворачиваясь ко мне. — Только деньги тянут, а толку с них. что с коновалов. Да коновалы некоторые побольше иных профессоров понимают… А в дорогу все-таки собирайся. Васька не поехал на зиму в Италию, хоть он наши зимы ненавидит всем своим черным сердцем. А это значит, что замыслил недоброе. Гадость какую-то готовит. Ты, Феденька, не забывай, что ты у него как кость в горле стоишь. И, вот что, ты хоть револьвер с собой бери, мало ли какая оказия случится?

— Не каркай, дед. А на Алтай буду рад отправиться, — не стал с ним спорить, самому хотелось покинуть каменный мешок Санкт-Петербурга. — Вот только к Бадмаеву заеду, потом с Настей попрощаюсь и сразу начну сборы. Ты со мной?

— Нет, не сегодня, — дед махнул рукой. — На днях нанесу визит, — и тут же перевел разговор в другое русло:

— Что, оскорбилась твоя Настасья? Не идет за тебя замуж? — скорее утверждающе, чем вопросительно произнес Иван Васильевич.

Я счел его слова риторическими и не ответил.

После завтрака вышел на улицу, запряженные сани с кошевой уже стояли у крыльца. Кучер, закутанный в тулуп, с надвинутой по самые брови меховой шапкой, показался мне незнакомым, но я никогда не вникал в хозяйственные дела. Прислугу нанимали и увольняли экономка Глафира Сергеевна и вездесущий Анисим.

— В Санкт-Петербург, — распорядился я, запрыгнув в сани.