Глава 20

— Она не могла уйти далеко, — Степан перестал стонать и вскинулся, — надо догнать! И векселя не могла еще обналичить. Догнать, забрать деньги!

— Осади, брат, — Павел Павлович подошел к нему, положил руку на плечо и, успокаивающе, похлопал. — Пусть бежит, и догонять не будем, и деньги пусть ей останутся. Это и ее приданое будет, и наследство. Но сестры у нас больше нет.

Сказал, как отрезал.

— Дорогие гости, родственники, поскольку обед у Кюба оплачен, приглашаю всех вечером на банкет, — объявил он зычно, так, что в большой гостиной сначала смолкли разговоры, а потом по толпе прокатился возбужденный шепот.

Ко мне подходили друзья и родственники Рябушинских, выражали сочувствие, я слушал, что-то отвечал, но улыбку так и не мог согнать с лица.

— Не обращайте внимания, это у него нервическое, — будто извиняясь, объяснял мою радость Рукавишников. — Все-таки невеста почти перед алтарем сбежала…

Дед, в отличии от меня, был мрачнее тучи. Ему на банкет надо было ехать, не смотря на недвусмысленность ситуации. Вот прямо кровь из носу: Иван Васильевич решил сегодня же утрясти вопрос с приданым Елизаветы, часть которого в виде акций и долей в некоторых предприятиях, Рябушинские уже передали.

— Дед, я пойду пройдусь, — шепнул ему, улучив момент. — Вечером у Кюба встретимся.

— Иди, — ответил дед и строго посмотрел на меня:

— Только смотри к масонам смотри не забреди, там Путилов со своей дочерью. Второй раз на те же грабли не наступи!

Я рассмеялся и вышел из дома Рукавишниковых. Настроение — хоть летай! Прошелся до Невы, встал на мосту, опершись о перила и посмотрел на воду. Нева, серая и спокойная, будто говорила: все течет, все изменяется.

Попав в это время и место, в чужое тело я долго будто плыл по течению. Как вон та щепка, которую вода несет сейчас под мост и дальше, куда вздумается. Какие-то события происходили, но я будто со стороны наблюдал за ними.

Сейчас я понимаю, что все эти три года я все еще сидел в том трамвае…

Хватит, надо встряхнуться и жить — свою жизнь. Перестать считать себя виноватым за смерть настоящего Феди, и просто выдохнуть. Случилось так, как случилось, и с этим просто надо смириться.

Как там психологи в моей прошлой жизни говорили: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие? Вот похоже, что я застрял на четвертой стадии, а принятие произошло только сейчас…

— Федор Владимирович, да что ж вы, сразу с моста-то⁈ — ко мне подбежал Анисим, бледный, с перекошенным лицом. — Да разве ж дело из-за этой баламошки жизни себя лишать⁈

Я рассмеялся, обнял Анисима.

— Ты как здесь оказался? — спросил его.

— Иван Васильевич за вами отправил, присмотреть, — он вдруг всхлипнул. — Я бегу, а тут вы в воду уставились, будто вас кто зовет оттуда. Меня как кипятком ошпарило, кинулся вот.

— Спасать, что-ли? — я рассмеялся.

— Спасать, — выдохнул Анисим и всхлипнул.

— Хороший ты человек, Анисим, — убрал руку с плеча дедова приказчика и попросил его:

— Иди к Ивану Васильевичу, доложи, что внук его в порядке, здоров и счастлив. А я сейчас дойду до Насти, поговорю с ней, потом поеду к Кюба. Пусть будет спокоен.

— Вы меня не морочите? — Анисим подозрительно посмотрел мне в глаза.

— Не морочу, Анисим, вот те крест! — успокоил его и пошел на другую сторону Невы.

Сошел с моста, оглянулся: Анисим все еще стоял столбом там, где я его оставил. Наверное, хотел убедиться, что я не сигану в воду.

Махнул ему рукой и направился дальше. Шел по каменным улицам Санкт-Петербурга, проходил сквозь колодцы проходных дворов, наслаждался просто движением и легким ветерком, который остужал горящее лицо. Сейчас мне казалось, что впереди только счастье. Я был уверен, что каждое событие буду принимать сразу и безоговорочно, как приключение. Что бы со мной не случилось.

Прошел мимо Петропавловской крепости по набережной Невы, мимоходом отметил, что когда-нибудь здесь будет стоять на вечной стоянке крейсер «Аврора» — или, если история так распорядится, не будет…

В таком приподнятом настроении сам не заметил, как дошел до Сампсоньевского моста и вышел на Оренбургскую улицу. Подошел к строгому зданию, окруженному забором. Здесь находилась Община Святого Георгия.

Я вошел в ворота, прошел к большому трехэтажному дому с двумя флигелями. Вошел с главного входа и сразу же был остановлен сестрой в глухом, напоминающем монашеское, платье и в белом платке с красным крестом на голове.

— Господин, вы на прием? Заболели? Чем я могу помочь вам? — участливо поинтересовалась пожилая женщина.

— Сестра, мне нужно увидеть Анастасию Никифоровну… — тут я запнулся, пытаясь вспомнить Настину фамилию. — Перевалову, — наконец, проговорил я и добавил:

— У меня важные известия от ее благодетельницы Елены Ивановны Набоковой.

Врать нехорошо, но иначе Настю бы не позвали.

Она спустилась по лестнице, в таком же строгом платье и платке с крестом, как и у привратницы.

— Федор… — начала девушка, но, взглянув на сестру милосердия, добавила:

— … Владимирович, слушаю вас. Что вы хотели передать?

Я так же чопорно, как она, ответил:

— Анастасия Никифоровна, прошу вас выйти со мной, потому что вопросы щекотливого характера и лучше обсудить их с глазу на глаз.

Девушка удивилась, заволновалась.

— Сестра Ефимия, я выйду ненадолго? — спросила она разрешения у пожилой женщины, стоящей буквально в двух шагах. Та делала вид, что разговор ее не интересует, но я видел, что внимательно прислушивается.

— Конечно, конечно, дитя мое, — ответила женщина, одобрительно окинув взглядом мой смокинг и цилиндр. Иди, Настенька, но не надолго. Перемена короткая, дальше занятия по сестринскому делу, не опаздывай.

— Ну что ты приперся? — прямо так сразу в лоб спросила Настя, только мы вышли во двор.

— И тебе доброго здоровья, — ответил я. — Долго злиться будешь?

— У вас, барин, сегодня свадьба, — напомнила она, опять переходя на «Вы».

— Настя, не будет свадьбы, и я снова предлагаю: выходи за меня замуж? — я с замиранием сердца ждал ответа.

— А где предыдущая невеста? — спросила девушка, нахмурив брови домиком.

— Сбежала, — ответил ей просто.

Настя развернулась, недоверчиво посмотрела мне в лицо, потом вдруг расхохоталась — звонко, заливисто.

— Ой, не могу! — приговаривала она. — Федечка, бедненький! — и хлопала ладонями по подолу платья. — У самого алтаря, поди, бросили⁈

Я подождал, пока она вытрет выступившие от смеха слезы и немного успокоится, и только потом серьезно сказал:

— Настя, я понимаю, ты сердита и зла, но выслушай меня внимательно. Хорошо?

Она кивнула, в глазах снова заплясали смешинки, но сдержалась, лишь коротко прыснув. Я, как можно торжественней проговорил фразу, которую много раз прокручивал в уме:

— Я совершенно серьезно предлагаю тебе стать моей женой. Я буду тебе хорошим мужем, по крайней мере приложу все силы для этого. И всегда буду рядом. Я не прошу от тебя ответа сейчас. Подумай. Я буду ждать, сколько потребуется. Хорошо?

— Хорошо, — ответила девушка.

Она вздохнула, и я не понял — тяжело или с облегчением? Но стоял и ждал. Настя стрельнула глазами по сторонам и, поднявшись на носочки, вдруг быстро поцеловала меня в щеку — будто клюнула. И тут же, развернувшись, побежала к крыльцу.

— Так понимаю, это значит «Да»⁈ — крикнул ей вслед, но Настя, не оборачиваясь, неопределенно махнула рукой.

Вышел за ограду и медленно пошел к ресторану Кюба. Не знаю, почему именно его выбрали для свадебного обеда, обычно у Кюба решали деловые вопросы, заключали сделки, проводили встречи с партнерами. Я не торопясь дошел до Большой Морской. Хмыкнул, заметив недалеко от ресторана пролетку Ивана Васильевича, на козлах которой дремал его кучер. Тут же стоял автомобиль «Рено», столь любимый Степаном Рябушинским. Гости подъезжали, высаживались из экипажей, входили в ресторан, где их встречал солидный, представительный швейцар.

Меня он тоже встретил с поклоном и сразу подозвал официанта:

— Проводи господина Рукавишникова в кабинет, его ожидают.

В банкетном зале гуляла моя «свадьба». Слышался шум, тосты — кто-то, перепив, предлагал выпить за здоровье молодых. И тут же шум, смех.

Я вошел в кабинет — их у Кюба было несколько, обычно использовались для особо важных встреч. За длинным столом сидели все старшие Рябушинские — Павел, Сергей, Владимир, Степан, вот так, по старшинству. У стены — Павел, ближе к двери Степан. Напротив них, сердитый, даже, пожалуй, злой, расположился мой дед и брат Рукавишникова, на этот момент уже бывший Московский городской голова, Константин Васильевич.

Увидев меня, Константин Васильевич язвительно заметил:

— Вот и несостоявшийся жених пожаловал.

— И вам доброго здоровья, дядюшка, — ответил я, не обращая внимания на его тон.

Видимо, разговор о приданом Елизаветы зашел в тупик, и все эти эмоции, по большому счету, не имеют ко мне отношения. Я присел на стул рядом с дедом, посмотрел на уставленный блюдами стол, и вдруг почувствовал зверский голод.

Подвинул к себе горшочек с тушеным мясом и овощную нарезку. Пока ел, слушал. Разговор вертелся во круг доли в банкирском доме братьев Рябушинских. Дед ни в какую не хотел отказываться от акций, предлагал внести вклад, но Рябушинские тоже уперлись и ни в какую не соглашались на это.

Владимир Павлович, он же главный банкир Рябушинских, продолжил прерванную моим приходом речь:

— Иван Васильевич, одно дело, когда родственник стал акционером, и совсем другое, когда человек… — тут он сделал паузу и произнес очень почтительно и осторожно:

— Весьма нами уважаемый, но, прошу прощения, посторонний, будет решать вопросы финансового характера.

— Деловые отношения не зависят от родственных уз, — заметил Константин Васильевич.

— Правильно говоришь, Костя, — одобрительно кивнул дед.

— А, помните, я в бытность свою городским головой, сколько полезного сделал для развития вашего дела? И не забывайте, что я до сих пор имею честь быть гласным Московской городской думы, — как-то очень уж просто и спокойно сказал дедов брат. Рябушинские тревожно переглянулись.

— Константин Васильевич, — включился в разговор старший Рябушинский, — да Господь с вами! Когда это Рябушинские забывали добро, которое для нас сделали? Но как-то надо выходить из щекотливого положения, в котором мы все оказались из-за глупой выходки нашей сестры.

Я аккуратно отдал половому опустевшую посуду, взял стакан минеральной воды, сделал глоток. На столе стояли графинчики с водкой, но к спиртному никто не притронулся.

— Прошу прощения, но позвольте мне высказать мое мнение? — тихо сказал я.

Громкие голоса Рябушинских тут же смолкли. Дед вполоборота развернулся ко мне.

— Говори, Федор, — он хлопнул меня по плечу.

— То, что увезла с собой Елизавета Павловна и вы ей решили эти деньги простить, посчитав приданым — это ваше семейное право и ваши семейные дела, — начал я издалека. — Но вот те деньги, которые вы, Иван Васильевич, взяли в качестве приданого, действительно необходимо компенсировать. Акции банка братьев Рябушинских, которые попали к вам, так понимаю, вы из рук не выпустите?

Дед кивнул, соглашаясь, а его брат Константин Иванович, хохотнул.

— У меня есть встречное предложение, — я замолчал и пристально взглянул на старшего Рябушинского — Павла Павловича. — Мы сейчас вкладываем большие деньги в железнодорожное строительство. Дело прибыльное, но дорогостоящее. Правительство добавляет средства и поддерживает всячески, однако основная финансовая нагрузка ложится на акционеров и банки. Насколько я знаю, у вас интересов в этом деле нет.

— Как нет? — возразил Владимир Рябушинский. — У нас всегда есть интерес к делам, которые возможно принесут хорошую прибыль.

— Но акций акционерного общества «Алтайские железные дороги» у вас нет? — скорее констатируя факт, чем спрашивая, заявил я.

Старший Рябушинский нахмурился, а Сергей, второй по старшинству брат, ответил:

— Мы ж только недавно основали наш банкирский дом, и не можем сразу охватить все.

— Что я предлагаю, господа… — я выдержал паузу. — За акции банкирского дома братьев Рябушинских, которые остаются у вас, Иван Васильевич, — поклонился деду, — я отдам принадлежащие лично мне акции «Алтайских железных дорог», компенсируя убыток, и в то же время предоставляя вам, господа, практически те же права в нашем предприятии, какие мой дед получает в вашем.

Рябушинские переглянулись, без слов понимая друг друга.

— Слова не мальчика, но мужа, — одобрительно хмыкнул Константин Васильевич. — Ну а тебе-то. Федор, какая выгода с такого обмена?

— Самая большая выгода — это сохранить хорошие отношения с хорошими людьми, — ответил я, точно зная, что мои слова попадут в цель.

— Значит, и овцы целы, и волки сыты? — все еще хмурясь, произнес дед. — Я не против, но у меня тот же вопрос, Федя: какая твоя выгода в этом?

— Восток. — ответил я. Пожалуй, быстрее, чем требовалось. — Сейчас любые вложения в европейскую часть Российской Империи сомнительны и ненадежны. Желтороссия. Дальний Восток. Золото, нефть, да все, что угодно. Моя выгода — финансирование разведки и разработки месторождений на Востоке страны. И я буду рад как вашему участию, — я поклонился Рябушинским, всем сразу, — так и вашему, — легкий поклон Рукавишниковым-старшим. — Детали обсудим позже.

— Ну да, — несколько растерянно произнес Степан Рябушинский. — Сегодня вроде как свадьба.

Константин Васильевич после этих слов рассмеялся, а дед сердито сказал:

— Эх, Лизка, Лизка, вроде дура — не дура, а ведь и умные не такие… — и вздохнул…

Елизавета Рукавишникова объявилась спустя пару месяцев после той встречи у Кюба.

Уже лег снег, утром было еще темно и мы с дедом завтракали при свете электрической лампы. Дед за завтраком всегда читал почту. Кроме газет, Анисим приносил ему на серебряном подносе письма. Я удивился, когда дедов приказчик подошел с этим подносом ко мне. Вопросительно поднял брови и взял письмо. Я ни с кем переписку не вел, и иностранные марки и штампы удивили.

— И от кого послание? — поинтересовался Иван Васильевич, не поднимая взгляда от газеты.

— Не поверишь, от Елизаветы Рябушинской, — ответил ему.

Я был удивлен, но не более. Эта история с несостоявшейся женитьбой сейчас казалась настолько далекой, что будто и не со мной произошло все это.

— Ну-ка, почитай, что там беглая Лиззи пишет? — попросил дед. — Потом, что не для моих ушей пропусти, а остальное расскажи.

Я быстро пробежал глазами письмо. Как и предполагал, Лиззи все так же горела «счастьем народным». В письме она почему-то решила отчитаться за украденные из сейфа деньги:

— «Дорогой Федор, — прочел вслух, — могу сообщить вам, что у меня все хорошо. Я устроилась с товарищами по борьбе в Женеве. Мы живем коммуной: я и еще две подруги из Польши и Финляндии. Не беспокойся, деньги, которые я позаимствовала из сейфа своего брата Степана, все до последней копейки употреблены на работу по достижению народного счастья. Когда будет установлено справедливое правление в Российской Империи, все эти деньги будут возвращены»…

— То есть никогда, — прокомментировал Иван Васильевич, хмыкнув. — Что дальше? Вот дай-ка попробую угадать: еще денег просит?

— Угадал, — я усмехнулся и прочел дальше:

— «Федор, я знаю, что ты всегда интересовался общественными вопросами. Если у тебя есть (зачеркнуто) Нет, я прошу (зачеркнуто) Нет, я требую, чтобы ты оказал помощь нашему делу. С тобой установят связь наши товарищи в России, и я верю, что ты поможешь нашему общему делу».

— С эпистолярным стилем ей поработать бы не мешало, — прокомментировал дед. — Набили руку по-французски писать, по-русски уже и не получается, — он отложил одну газету, взял со стола другую и спросил:

— И что, устанавливали связь товарищи-то Лизкины? — и скривился, как от зубной боли.

— Нет, — ответил я. — Да и не надо мне оно.

— Подожди, установят, — нараспев протянул дед. — И полицейский департамент тоже установит. И охранное отделение. Ты б лучше сам отнес это письмо в охранку, так сказать, во избежание неприятностей.

Я отложил письмо и задумался.

Вот все, что было в моей прошлой жизни, как-то потихоньку стиралось из памяти. Да, социальные мифы двадцать первого века, существовали. Они качались, как маятник, от полюса к полюсу. От «колбасы по два двадцать и счастливом застойном времени» до «России, которую мы потеряли и хруста французской булки». Но я тогда жил вне всего этого. В моей жизни была одна цель, одна мечта, одна реальность: геология. А «линия партии» шла где-то параллельно и не пересекалась с маршрутами моих экспедиций.

Здесь, в начале двадцатого века, я понял одну простую истину: не надо никого спасать. Никогда. В любое время, даже при том же СССР, были люди, которые поднимались до самых высот, и те, кто опускался на самое дно, тоже были. И дело тут, как мне кажется, не в социальном строе, а в самом человеке.

Но сейчас у меня действительно дилемма: что делать с письмом Елизаветы? И как быть с теми «товарищами», что «свяжутся» со мной для получения денег?