Глава 19

В доме на Большой Морской привратник доложил, что хозяева отправились в имении Владимира Дмитриевича.

— Отлично, как раз по пути и заедем, — дед, кажется, даже обрадовался.

Имение Набокова находилось как раз напротив Рождествено, на другом берегу реки Оредеж. Из наших окон его было не видно, но если пройти подальше, к деревне Грязно, то поместье открывалось во всей красе.

Большой двухэтажный дом утопал в зелени окружающего его парка.

Проехав мост, мы выехали на широкую подъездную аллею, под сень старых лип. Проехали мимо новой теннисной площадки и кучер остановил у широкого парадного входа.

— Иван Васильевич, барин, — нам на встречу вышла старуха в коричневом платье, какие в доме Набоковых носили все няньки. — Елена Ивановна в саду, с маленьким барином гуляют, — сообщила она и шаркающей походкой направилась куда-то в сторону хозяйственных построек.

— Смотри-ка, Агафья еще жива, — удивился дед. — Она с тридцатого года, это ей сколько сейчас? Постарше меня будет, еще крепостное право застала. А Елена так и не может со своей нянькой расстаться, всю жизнь Агафья с нее пылинки сдувает.

Елену Ивановну мы застали в саду, вечерняя прогулка с Володенькой. Сама прогулка проходила так: Елена сидела в беседке, Володенька в окружении нянек с воплями носился по саду за толстой коричневой таксой.

— Папенька! — обрадованно воскликнула Елена Ивановна увидев отца.

Иван Васильевич с минуту полюбовался дочерью, потом подошел и поцеловал ее в лоб.

— Прошу вас, папенька, садитесь с нами чай пить! — пригласила она отца и сразу переключилась на меня:

— Феденька, я поздравить тебя должна, но мнится мне, что в пору тебе сочувствовать.

Дед ухмыльнулся.

— Вот! Старших слушать надо, — назидательно проговорил он, подняв указательный палец вверх и потрясая им в воздухе.

— Елизавета Рябушинская — девица весьма сомнительной репутации, — сообщила тетка. — Еще в пору учебы на Бестужевских курсах она ушла из дома и жила в коммуне. Конечно, ни о каких приличиях там не было и речи, — и Елена с осуждением посмотрела на меня. — А сейчас нашли простака, чтобы прикрыть все ее грехи. «Я задыхаюсь в патриархальном болоте Москвы», — она довольно похоже передразнила Рябушинскую.

— Прошу прощения, я покину вас, Елена Ивановна, — я встал. — Где я могу найти Настю?

— Настенька у себя в комнате, готовится к экзаменам, — ответила Елена. — Очень старательная и целеустремленная девушка, — похвалила ее.

Но я уже не слушал, шел к дому, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

С Настей столкнулся у самого крыльца, она направлялась к беседке. Увидев меня, девушка развернулась и замерла. Потом решительно повернулась ко мне и поздоровалась — холодно, отстраненно.

— Доброго вечера, Федор Владимирович, — сказала Настя таким тоном, каким бы разговаривала с незнакомым человеком.

— Настя, нам надо поговорить, — я решил во что бы это ни стало пробиться сквозь ее отчужденность.

— О чем? О вашей скорой свадьбе? — равнодушно сказала она.

Я вглядывался в ее лицо, но ничего не видел. Было бы легче, если бы Настя сердилась или была бы обижена, но к тому холоду, что лился из ее глаз, я был не готов.

— Поехали со мной! — протянул руку. — Поехали! Обвенчаемся и я пошлю к черту всех, весь мир!

Мне удалось добиться эмоций. Настя с возмущением посмотрела на меня и сказала кратко:

— Так не честно по отношению к вашей невесте.

И вернулась в дом.

Черт бы побрал эту женскую солидарность! Ну вот что с ней делать? У самой сердце разрывается от горя, я в этом просто уверен, но нет, она думает о чувствах совершенно посторонней женщины, которая, к тому же не далее, как вчера оскорбила ее. Но — это в характере Насти, в первую очередь думать о других, забывая себя.

— Федор! — услышал я голос Набокова.

Он вышел из дома и подошел ко мне.

— Давно хочу поговорить с вами, — произнес Владимир Дмитриевич своим спокойным тоном, но я видел, что его что-то беспокоит. Он отводил взгляд в сторону и как-то уж слишком пристально посматривал на беседку, где его супруга разговаривала со своим отцом. Но задавать вопросы я не стал, пусть говорит, что хотел, помогать ему не буду.

— Вы же знаете, что Иван Васильевич отписал этот дом на Большой Морской на Елену Ивановну? — продолжил Набоков. — У вас нет никаких претензий, что здесь соберутся, так сказать, лица с передовым образом мысли?

— Да Господь с вами Владимир Дмитриевич! Это дом ваш и Елены Ивановны. Какое я имею право диктовать вам, кого приглашать? — я даже удивился: услышать такое заявление от одного из лучших юристов Санкт-Петербурга было более чем странно.

— Вот и славно! Вот и славно! А я уж давно хотел разобъяснить этот щекотливый вопрос, — показалось, что он испытывает большое облегчение; еще показалось, что поговорить он хочет совсем не об этом. — Вы же знаете что в Петербурге говорят, — продолжил Набоков, взяв меня под руку и направляясь к беседке, — что я женился ради денег? Да ни Боже мой! Вы же слышали, как я познакомился с Еленой? Это просто сказка! — он буквально расцвел. — Я катался на велосипеде. И, представляете себе, встречаю такую же амазонку на велосипеде! Это восторг! — Владимир Дмитриевич просто сиял от счастья.

— Владимир Дмитриевич, я прекрасно знаю вашу историю. Могу даже сделать небольшое предсказание: ваш сын станет великим писателем и даже нобелевским лауреатом.

— Федор, вы конечно же шутите! Мой Вова и такие лавры? Нет, вы безусловно шутите! — возразил Набоков, но было видно, что мои слова ему очень польстили.

Какое-то время шли молча.

— Вы удивительно простодушны, Федор, — сказал он вдруг, а я хмыкнул: комплимент получился сомнительным. — Впрочем, я думаю, ваша непосредственность очень понравится интересным людям. Но, не забывайте, вы богатый наследник, а в нашей столице много искательниц больших состояний. Я ведь не зря пригласил вчера Рябушинскую. Она богата, она из хорошей семьи. Не далее, как на прошлой неделе у меня состоялся разговор с братом Елизаветы Павловны — Степаном Павловичем. У него большие планы на вас…

— На меня или на мое состояние? — уточнил я.

— Одно другому не помеха, — усмехнулся Набоков.

Мы дошли до беседки.

— Иван Васильевич, мое почтение, — поздоровался он с тестем. — Не ждали вас сегодня. Что решили с Рябушинскими? — тут же перешел к делу Набоков. — Слышал я, в планах у Степана Павловича завод поставить, свои авто, — произнес он на французский манер, — производить будет. И я бы хотел, как ближе к делу станет, поучаствовать своими капиталами. Пусть и незначительными, в сравнении с вашими и Степана Павловича, но все же, все же!

И он с довольной улыбкой сел рядом с женой.

Автомобильные заводы… Да, именно Рябушинские начали первыми производить в Российской Империи автомобили, организовав на Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге первоначальное автомобильное производство. После открыли вторую площадку Руссо-Балт в Санкт-Петербурге, на экипажной фабрике «Фрезе и компания». Но… насколько я помню, до этого еще лет десять, или чуть меньше.

Не стал заострять внимания на этом вопросе, но неприятно было, что Набоков способен на такие манипуляции. По сути притащил Рябушинскую сначала на собрание общественности, а потом прямо настоял на моем присутствии при разговоре Лиззи с Еленой Ивановной. Но смысл его винить? Я и сам хорош, никто меня за уши никуда не тянул.

Засиживаться не стали, время позднее.

Вернувшись в Рождествено, я первым делом пошел к Волчку. Пробежались с ним до пруда. Долго сидел на берегу, разговаривая с волкособом, как с человеком:

— Вот кто поймет этих женщин? Одной каприз, стукнуло в голову — и любой ценой. Хотя Лиззи, подозреваю, просто придумала себе любовь. На самом деле просто запутавшаяся девочка, выросшая без любви. Бунтует, ищет свободы. А Настя, может, оттает еще. Надо дать ей время и потом поговорить. Знаешь, Волчок, а ведь я действительно готов плюнуть на деньги, состояние, честное имя деда, и просто жениться на Насте.

Волчок слушал, шевелил ушами и изредка урчал, будто понимая мои переживания. Нет, конечно, слова он вряд ли понимал, но разделял мое состояние точно…

Дальше жизнь пошла быстрее, дни мелькали один за другим. Приемы, балы, прогулки с невестой. И эсеры.

Эсеры вцепились в Елизавету Рябушинскую мертвой хваткой. И отвратить ее от общения с ними было так же сложно, как вытащить человека из секты. Что дает секта? Псевдообщественную значимость, псевдосемью, и при этом защищенность и чувство причастности к великому.

Я вспоминал, что читал в своей прошлой жизни о методах по финансированию как эсеров, так и революционеров в целом. Достаточно вспомнить историю Саввы Морозова, который исправно финансировал издания большевистских газет, той же «Искры» и, спустив все свое сотояние, в конце концов свел счеты с жизнью. Это в моей прошлой жизни случилось в тысяча девятьсот пятом году, а сейчас он еще вполне здоров, бодр и полон сил. И как мальчишка влюблен в актрису Марию Андрееву.

С Брешко-Брешковской мы встретились еще раз. Судя по всему, она решила использовать Елизавету как источник финансов. Рябушинская пыталась меня обратить в «свою веру».

— Федя, ты не понимаешь, это же наше будущее, которое мы просто обязаны разделить с угнетенными работниками. Ведь ты же сам видишь, как в нашем Отечестве все плохо! И помощь нужна сейчас. Пока я не вышла замуж, у меня нет доступа к моим капиталам, но ты-то можешь распоряжаться своими деньгами? Почему ты не дашь социалистам революционерам на те же листовки? На литературу? На поддержание просветительских организаций?

— Лиза, — в который раз повторял я, — я буду счастлив помочь семьям, оказавшимся в нужде. Я дам денег — и даю — на госпитали и больницы. Но я ни копеййки не потрачу на террористов. Революция — какой бы она здесь ни была, если случится, то без моего участия.

Она обижалась, топала ногами, плакала, но я был непреклонен. Это не мое дело и не моя забота.

Брешко-Брешковская сделала несколько попыток поговорить со мной, но я уходил от разговора о деньгах. Единственное, что позволил себе, это небольшой намек.

— Вы бы подумали, как полиции становится известно о ваших тайных встречах? Евгений Филипович… или Евно Фишелевич, если сказать точнее, сообщает вам о планах охранки. А вы не думали, что он работает, так сказать, на два фронта? — и я выжидательно посмотрел на нее.

Но не учел, что паранойя махрово цвела среди революционеров.

— Откуда вы знаете его имя? И, тем более, настоящее имя? Кто вам сообщил? — Брешко-Брешковская побледнела, впившись в меня взглядом, полным подозрения.

— Азеф с охранкой, какие у него там финансовые отношения, я этого не знаю. Но, если вы сопоставите аресты с его присутствием и тем, что он знал, вы сами прекрасно это поймете. А Елизавету Рябушинскую я попрошу вас оставить в покое. Как ее будущий супруг прошу. Иначе должен буду принять меры.

Но «принять меры» я не успел. Брешко-Брешковская укатила в Женеву. Но вот сразу после ее отъезда Азефа нашли повешенным в дачной местности на границе с Финляндией. Я был уверен, что в петлю Азеф полез не сам.

Снова вмешался в ход истории. Без Азефа Брешко-Брешковская не попадет на каторгу, многие эсеры останутся на свободе и в живых. Но вот именно Азеф спланировал и организовал большое количество терактов накануне революции тысяча девятьсот пятого года: убийство министра внутренних дел Плеве, убийство Великого князя Сергея Александровича и ряд других покушений, в основном успешных.

Настя так со мной и не разговаривала. Когда встречались с ней, она сухо здоровалась и проходила мимо.

Она поступила на фельдшерские курсы при Красном Кресте и переехала от Набоковых в комнату при Общине Святого Георгия, которую делила с четырьмя сокурсницами. Это вызвало неудовольствие Елены Ивановны, но Настя ответила прямо:

— Я благодарна вам за помощь, но привыкла жить сама, своим умом и зарабатывать своими руками.

Тетка мне потом жаловалась со слезами в голосе и растерянностью в глазах:

— Как же так, Федя, я ведь для нее лучшей жизни хотела, научить, показать, как надо жить, развить ее ум и душу… Почему такая черная неблагодарность?

— Наверное, потому что и ум, и душа давно развиты, и подтягивать до нашего уровня Настю не надо. Не ее это уровень, она жизнь другой меркой меряет, — ответил я Елене Ивановне.

Тетка меня тоже не поняла, а объяснять, что помогать с твердым убеждением, что ты лучше и выше — это прямое оскорбление.

Настю видел несколько раз. Даже специально караулил возле Общины Святого Георгия, но все тщетно.

— Настя, ну не хочешь ты со мной разговаривать, так хоть деньги возьми, не глупи! Я не пытаюсь тебя купить, но мне важно знать, что если что-то случится, ты не останешься без куска хлеба и в безвыходной ситуации.

— Спасибо, оченно вам благодарная, — нарочито, по-простонародному отвечала Настя. — За то, что от Васьки Сутрапьяного спасли, тоже благодарствую. Но денег мне ваших, барин, не надо. Сама как-нибудь. С утра учусь, вечером в больнице дежурю. Врачам помогаю. Мне хватает.

И шла мимо, прижимая к груди учебники.

День венчания неотвратимо приближался. И чем реальнее становилось это событие, тем сильнее мне хотелось отменить все. И отменил бы, но останавливало то обстоятельство, что я, пусть и невольно, но все-таки скомпрометировал девушку. Если откажусь жениться, Елизавету Рябушинскую ждет незавидная судьба — больше на ней никто не жениться, даже за большим приданым. На что я надеялся? Не знаю. Но Елизавета Рябушинская все больше нервничала, раздражалась по малейшему поводу.

— Народ голодает, а мы такие деньги будем тратить на свадьбу! — часто говорила она.

Вообще-то первоначально свадьбу договорились играть по-простому, по старым обычаям и согласно купеческим традициям.

Пятого сентября с утра я облачился в парадный костюм.

— На вот, — дед протянул мне цилиндр, — специально в Лондоне заказывал для тебя.

— Дед, это точно лишнее, — попытался откреститься я.

— Как лишнее? — возмутился дед. — Елену замуж по-новомодному выдали, так хоть тебя по обычаю женю.

— Что-то мне кажется, что свадьба грозит превратиться в ярмарку тщеславия, — заметил я, повязывая галстук.

— Федор Владимирович, ну как можно! — ко мне подскочил Анисим. — Галстук повязать — дело сложное, он должен быть идеальным! — воскликнул дедов приказчик и принялся за дело.

Я только вздохнул. Но — отступать было поздно, да и уже незачем.

— Свадебный банкет заказали у Кюба. Меню Рукавишников обсуждал. В двадцать пять тысяч рублей уложились, — сообщил дед.

— Дед, министр финансов, он же председатель комитета министров Сергей Юльевич Витте в год жалования двадцать тысяч получает. Чем гостей кормить собрались на эти деньги? И, главное, сколько гостей?

— Это не твоя забота, — отрезал дед. — Давай, собирайся скорее, я внизу жду.

Свадебный поезд подъехал на Васильевский остров, дальше суета с выкупом невесты, Степан Рябушинский и все братья Елизаветы с хлебом-солью. Толпа родственников с обоих сторон. Но когда пришло время выводить невесту, вниз спустился только Степан Павлович. Он был растерян и взбешен одновременно. В руке держал лист бумаги. Исписанный мелким, красивым почерком.

— Да что ж это? Да как так можно было⁈ — возмущенно прокричал он. — Я ж сам вчера в сундуки с приданым серебро сыпал… Сегодня собственноручно на Лизавету туфли обул, белые, атласные… И золотые монеты под пятки положил, чтобы всю жизнь по золоту ходила… А она… — и этот суровый, громогласный человек вдруг всхлипнул.

Старший Рябушинский, Павел Павлович, забрал у брата бумагу и прочел вслух:

— «Я осознала, что вы меня всю жизнь обманывали, скрывая, что существует иной способ организации жизни. Участие в постыдной ханжеской церемонии так называемого церковного венчания мне глубоко противно. Прошу не искать меня, я начинаю новую жизнь среди новых друзей во благо новой России. Федя, прости меня, если сможешь, желаю тебе быть счастливым», — он, потом взмахнул рукой и сжал кулак, я понимал, что представляет Рябушинский в этот момент, как сжимает шею взбалмошной сестры.

— Ты приписку, приписку читай, — слабым голосом произнес Степан Рябушинский.

— Деньги из сейфа я взяла на общественные нужды', — прочел Павел Павлович и тут же спросил:

— И много у тебя там было?

— Около ста тысяч векселями на предъявителя, столько же ассигнациями, и золота сорок червонцев, — совсем упавшим голосом ответил Степан Павлович, оседая на ступеньку.

Мне пробрал смех. Неуместно, не вовремя, но я не мог остановиться. Ай да Лиззи!