Глава 18

Перед нами была не ниша в стене — комната, о существовании которой я за три года жизни в Рождествено даже не подозревал. Дом настолько большой, что глядя на него снаружи, невозможно хоть как-то разобраться в расположении комнат внутри.

Тайная комната была заставлена стеллажами — в потолок, перед ними небольшие витрины, по центру длинный стол. Но вот то, что лежало на столе, повергло меня в шок.

— На Потеряевском руднике добыли, — с гордостью сообщил дед, любовно поглаживая золотые самородки. — Мелочь в казну сдали, а с этими я просто не смог расстаться, — пояснил дед. — Три года назад, после нашего отъезда, стали мыть где я указал. По ручью, помнишь, по которому ты спускался? Вот там россыпь богатую нашли.

Я насчитал три самородка с кулак величиной, и еще один — размером с лошадиную голову. Прошел вдоль стен, рассматривая «экспонаты». В витринах и на полках сверкала нетронутая природная красота: сростки хрусталя, друзы аметиста, щетки и солнца турмалина, натеки малахита и пестрые отломы еврейского камня…

На отдельном стеллаже стояли горки, и я буквально замер, забыв дышать. Горка — особый способ экспозиции камней, в моей прошлой жизни практически исчезнувший, но очень распространенный в девятнадцатом веке и в начале двадцатого.

Различные куски красивых горных пород склеивались так, чтобы образовать модель заостренной скалы с глубокой пещеркой у подножия, иногда с несколькими. Игольчатые кристаллы берилла, турмалина, а то и просто наколотые столбики гипса-селенита изображают сталактиты в сводах пещерок. В глубине сверкают щетки мелких кристалликов горного хрусталя, аметиста, топаза или синего корунда. Уступы «скалы» украшены искусным подбором полированных кусочков агата, малахита, лазурита, красного железняка, амазонита. Кое-где вклеены черные зеркальца биотита, а в стенках «пещер» блестят, подсвечивая, прозрачные листочки белой слюды — мусковита или циннвальдита.

Именно у такой горки замер, самой богатой: плоский кусок желтого зернистого кварца с мельчайшими блестками слюды, по которому были разбросаны с причудливой прихотливостью короткие блестящие столбики черного турмалина.

— Это я в молодости баловался, — поделился дед. — Деньги-то зарабатывал на золоте, а камни… Люблю я их. Вот всей душой люблю.

— Дед, а я и не знал, что у тебя свой маленький геологический музей есть, — воскликнул я.

— Это для души, — почти шёпотом произнес Иван Васильевич и повторил так же тихо:

— Для души… Так иногда надоест всё, придешь сюда и душа успокаивается. Не люблю обработанные камни. Да, симметрия. Да, огранка. Ювелиры говорят, что так они выявляют сущность камня. Но…. как отполируют, так вся красота и пропадает. А что остается? Стекляшки. Да, из стекла можно такие же вещи красивые делать. И с душой, и со смыслом. Как флорентийские мозаики, например. А цветное стекло, а хрусталь?.. Но истинная сила в таких вот камнях, — он кивнул на другую витрину, с образцами яшмы, нефрита и жадеита, — в частично обработанных. Ты оставляешь им свободу, даешь им возможность раскрыться. Я, собственно, для чего тебе этот музей показал?..

Он умолк, взял в руку плоский кусок еврейского камня — так называли письменный гранит — любовно погладил рукой плоскую поверхность. Потом, прижав к щеке, закрыл глаза.

— Один из редких гранитов, — он улыбнулся.

— Да, — согласился я. — Пегматит — красивый минерал. Здесь полевой шпат как основная порода, и кварц — прорастают один в другой, узор получается нереальный.

Дед отнял камень от щеки и посмотрел на прерывистый рисунок, испещривший поверхность. Он действительно напоминал клинопись и одновременно походил на древнееврейские письмена.

— Так зачем ты меня сюда привел? — напомнил ему его же слова.

— Что сказать хотел… Потеряевский рудник ожил. Столько лет вхолостую стоял, так, по мелочам наскребали… Я то его у Кабинета и выкупил только из-за тех сказок про золотую охру. И не сказки оказались, и рудник не простой. Не той дорогой мы с тобой идем, Федя… — он вздохнул, тяжело опираясь на трость, вышел из «музея». — Правильная дорога одна — в Беловодье, а мы тут погрязли в мирской суете.

Я вышел и он закрыл тайную дверцу. Панель встала на место, не оставив даже намека на вход к тем богатствам, что хранятся за нею.

— Дед, а может ну ее, эту женитьбу? Давай махнем на Алтай? На рудник? Попробуем еще раз пройти в тот храм. Как-то же он открывается? Ведь выходят оттуда те, кто там живет, и назад возвращаются? Если есть дверь, значит и открыть ее можно.

— И поехали бы, если бы ты на Рябушинской не споткнулся, — сказал дед сердито. — А теперь хочешь — не хочешь, а надо. Слово дал, по рукам стукнули. Все. Назад пути нет. Головой думать надо сначала, а потом всем остальным, — и дед снова вздохнул.

— Что-то ты сегодня часто вздыхаешь, — заметил я. — Сердце не давит?

— Нет, — ответил дед, но тут же потер грудину. — Не потому. Все непутем идет, — и тут же сменил тему:

— Как Настасье в глаза будешь смотреть?

— Не знаю, — теперь настала моя очередь вздыхать. — Ты был прав, надо было сразу жениться на ней.

— Вот, все старших не слушаете, — проворчал дед. — Не будет она с тобой разговаривать, гордая девушка.

Боюсь, дед был прав. Настя — гордая девушка. И уже наверняка знает последние новости. Даже если сама не читала газет, то Набоковы точно обсудили последние события. А «слух» у Насти отличный, как я уже не раз убедился. Но сегодня я к ней не успею, сегодня приглашены к Рябушинским на обед.

Всю дорогу до Санкт-Петербурга дед ворчал:

— Вот не нравится мне у них бывать. Любят Рябушинские пыль в глаза пустить. Купечество — честное звание, и гордиться этим надо, так нет, они все из себя дворян строят. Ты там, Федя, постарайся в ложках не запутаться…

На Васильевский остров прибыли к четырем часам. Степан Павлович встретил нас с распростертыми объятиями. С Рукавишниковым они расцеловались в обе щеки, я ограничился поклоном.

В гостиной уже находились Обручев и Вернадский. Я усмехнулся, увидев их: понятно, решили совместить приятное с полезным.

Елизавета Рябушинская появилась в гостиной чуть позже. Сегодня она была в светло-лимонном визитном платье, отделанном искусственно состаренными кружевами. Корсет затянут по последней моде, так, что грудь выгибалась вперед, напоминая голубиную, а талия казалась такой тонкой, что грозила переломиться от любого неосторожного движения. Она чинно вошла, чинно поприветствовала присутствующих, чинно прошла к роялю. Лицо одухотворенное, жесты театральные. Вот ее руки легли на клавиши и полилась мелодия. Лунная соната Бетховена, гениальное произведение, и играла Рябушинская недурно. Но эта «замороженная» Елизавета Павловна нравилась мне куда меньше взбалмошной Лиззи, с которой я вчера попал в полицейский департамент.

В какой-то момент Рябушинская споткнулась, пальцы замерли над клавиатурой и вдруг мелодия сменилась — спокойную атмосферу гостиной взорвал тревожный ритм «Революционного этюда» Шопена.

— Лизавета! — закричал Павел Степанович, вскакивая с места. — Немедленно прекрати хулиганство!

Она лукаво посмотрела на меня, и тут же, невинно, на брата.

Рябушинская начинала мне нравиться. Если бы не этот революционный мусор в ее голове, он была бы вполне нормальной спутницей жизни. Кому-нибудь другому…

В мыслях я то и дело возвращался к Насте. Думал, каким будет разговор с ней, и не мог представить ничего, кроме холодной отстраненности с ее стороны. Но — поговорить надо будет.

Из гостиной переместились в столовую. Дед улучил минуту и шепнул:

— Ну, что я говорил? Любят Рябушинские пыль в глаза пустить.

Столовая оформлена так, что Государя Императора принять не стыдно. Стол накрыт белоснежной накрахмаленной скатертью, свисавшей до самого пола. По центру стола располагались вазы с живыми цветами — красивые композиции из роз, лилий и еще каких-то, неизвестных мне бутонов. Я не силен в цветоводстве. Между ними вазы с фруктами, слава Богу, нашими — яблоки, груши. И тут же подсвечники, массивные. Серебряные. Свечи в них горели, хотя за окнами солнце, а под потолком люстра. Понимаю, что хотели создать камерную атмосферу, но зачем?..

Перед каждым гостем лежало по восемь приборов. Я мысленно поблагодарил Елену Ивановну Набокову за ее занятия со мной три года назад. Названия всех этих ложек-вилок-ножей я конечно, не помнил, но основное правило усвоил твердо: приборами пользуются от края ряда к тарелке. Вообще серебро в первую очередь было показателем статуса семьи. У Рукавишниковых стол сервирован серебром известной фабрики Хлебникова.

Обед длился долго, за столом просидели полтора часа. Но как это почти театральное «действо» отличалось от простоты, принятой в доме моего деда!

Слуги под руководством дворецкого сменяли тарелки, двигались безмолвно и бесшумно, подходили исключительно с правой стороны к гостям. Сначала подали холодные закуски.

Сегодня на столе Рябушинских были икра, балык, грибы и несколько сортов сыра. Первое блюдо сильно разочаровало деда — видел это по его лицу, когда он водил ложкой в прозрачном бульоне. После бульона с пирожками подали рыбу. Я мысленно выругался, потому что обращаться с тупым ножом для рыбы так толком и не научился. Третьей переменой было мясное филе, и несколько соусов в фарфоровых соусниках. После мяса — салат.

Кое-как досидел до десерта. Все это, конечно, красиво, торжественно, но я так и не смог принять все эти условности вокруг обычного приема пищи. Все острее хотелось в тайгу, в экспедицию и у костра из алюминиевой миски, и чтобы с дымком… Хотя… какой сейчас, к черту, алюминий?

Слуги убрали солонки, перечницы, смели крошки в специальные совки. На десерт принесли пирожные, расставили высокие хрустальные фужеры, разлили шампанское.

Обед обычно проходил в тишине, и сегодняшний был не исключением. Между переменами блюд дед и хозяин дома перекинулись парой слов, и все. Вернадский и Обручев, люди занятые, уже начали посматривать на часы. Степан Рябушинский, заметив это, понимающе кивнул Обручеву и, подождав, пока разольют шампанское, встал с фужером в руке.

— Господа! — торжественно произнес он. — Я рад приветствовать на этом небольшом дружеском обеде представителей наиболее прогрессивных деловых кругов и представителей нашей практической науки, — он поклонился Вернадскому и Обручеву. — Так же сообщаю, что наша встреча совпала с важным семейным поводом. Имею честь сообщить о предстоящей помолвке моей сестры Елизаветы Павловны и внука Ивана Васильевича Рукавишникова — Федора Владимировича!

Он поднял бокал на уровень лица, как бы отдавая салют, и выпил.

Дед спиртное не пил вообще, он только пригубил. Остальные тоже чисто символически, но вот Елизавета залпом выпила шампанское, и грохнула фужер об пол. Однако! Экспансивная девушка…

Степан после выходки сестры стал похож на грозовую тучу, лицо потемнело, брови сошлись в непрерывную прямую линию, взгляд метал молнии. Думал, сейчас разразится скандал, темперамент Рябушинских давно стал притчей во языцех и в Москве, и в Санкт-Петербурге. Но нет — сдержался.

— Прошу пройти вас в кабинет, — сказал он почти спокойно. — Обсудим предстоящие дела, — и первым вышел из-за стола, игнорируя попытки сестры привлечь к себе внимание.

В кабинете Рябушинского все было так же богато, вычурно, и совершенно не располагало к деловому разговору. Здесь неплохо было бы посидеть с кальяном в глубоких креслах, поваляться на диванах с подушками разных размеров, или «зависнуть», пуская сигарный дым и рассматривая картины.

Но на большом письменном столе лежала развернутая карта и Рябушинский сразу подошел к ней, приглашая гостей присоединиться.

— Итак, господа, — начал он, — мы с Иваном Васильевичем. — он кивнул Рукавишникову, — давно обсуждаем возможности ассигновать часть наших средств в глубокие изыскания природных богатств, которые есть в нашем Отечестве. Особенно — и прежде всего — в восточных его областях.

— Ломоносов не зря говорил, что могущество России прирастать Сибирью будет, — вставил дед, перекрывая громкий голос Рябушинского своим густым басом.

— Особенно нас интересует добыча урана и его производного — радия, — эту фразу он произнес куда торжественнее. Чем объявление о предстоящей свадьбе сестры.

Обручев сразу же отреагировал на заявление Рябушинского:

— Это очень своевременно, — произнес он. — Я просто удивлен, что наши деловые круги обратили внимание как раз на урановую тему. Вы знаете, сколько лет я потратил на переписку с государственными чиновниками? Чтобы выбить средства на экспедицию, надо пройти семь кругов бюрократического ада, но средства выделяют несвоевременно, ограниченно…

— Все это известно, — перебил Обручева дед, — давайте сразу к делу.

— А если к делу, — продолжил я, — то скажите мне сначала, как вы предполагаете использовать результаты изысканий? Нашли вы урановую руду, а дальше? Напомню, что руду нужно обогащать, потому что уран — очень рассеянный элемент.

— Но есть же урановая смолка, — тут же вставил Вернандский.

— Но это в Бельгийском Конго, — в тон, возразил ему.

— Отчего ж, у нас есть проявления в Ферганской долине, неподалёку от Худжанта, — Обручев ткнул пальцем в карту. — Но более интересна Сибирь. В Забайкалье в последнюю мою экспедицию, мы обнаружили некоторые признаки, — он обвел пальцем район юго-западнее Байкала.

— Не там искали, — я указал на карте район будущего города Краснокаменска, где в моей прошлой жизни было открыт Приаргунский горно-химический комбинат. — Сюда надо было. А если брать Сибирь, то месторождения урана надо искать здесь, — показал севернее Усть-Каменогорска, — серьезное месторождение полиметаллических руд с большим содержанием редкоземов. Возможно на Салаире, в районе Гурьевского железоделательного завода, но это не точно. Нужно проводить дополнительные изыскания. Но у меня вопрос: нашли, а что дальше?

— Юноша, — вскинулся Вернандский, — вы недопонимаете! Уран — это будущее, это невероятный источник энергии! Это такая мощь…

— Которую трудно удержать в безопасных рамках, учитывая наш уровень развития науки и техники, — продолжил я его фразу.

Разговаривали долго, спорили, но в конце концов договорились: Обручев делает смету сразу на две экспедиции: в Забайкалье и в Рудный Алтай. Рукавишников и Рябушинский финансируют. Время назначили на весну следующего года, сразу же, как сойдет снег. За зиму было решено подобрать людей и экипировку, частично забросить припасы на точку выхода по санному пути. Обручев вызвался возглавить экспедицию на Алтай, но оговорился: если ему не помешают обязанности в Томском технологическом институте. Вернандский настоял, что он поедет в Забайкалье.

— Федор, — спросил меня Рябушинский, — ты присоединишься?..

— Дожить сначала надо, — не думая, ответил ему и вдруг понял, что не зря это сказал: сердце сжало нехорошее предчувствие.

Отогнав от себя мрачные мысли, я простился с Обручевым и Вернадским, Рябушинский проводил их. А дед, сосредоточенно рассматривая карту, рассеянно произнес:

— А ведь Усть-Каменогорск в аккурат с другой стороны Потеряевского рудника находится. Через перевал — и там…

— Или через ущелье и в Китае выйти, как тет староверческий обоз, — напомнил ему.

— Это еще доказать надо, может Ядринцев склонность к фантазиям имеет, — возразил дед и вышел.

Я немного задержался у карты, рассматривая ее. Да, работы предстоит много, и обуза в виде взбаломошной жены мне сейчас совершенно не нужна. Как можно избежать этого брака?

Выйдя из кабинета, я тут же наткнулся на Рябушинскую. Она уже изрядно набралась шампанским и, пьяно хихикая, повисла на мне.

— Федя, Феденька, я так долго тебя ждала! Я современная женщина и не хочу ждать венчания. Пойдем ко мне в комнату? — и потянула меня за руку.

«Вот ведь пиявка, что там Степан про два ведра выпитой крови вчера говорил?», — подумал я, подзывая слугу.

— Отведите барышню в ее комнату, — приказал ему и, с трудом оторвав от себя Лиззи, быстро вышел в гостиную.

Мне нестерпимо хотелось увидеть Настю. Пусть даже она не будет со мной разговаривать, пусть даже рассердится, но нужно объясниться.

От Рябушинских я уговорил деда заехать к Набоковым. Проведать внука. Иван Васильевич хитро посмотрел на меня, но не стал язвить, распорядившись:

— На Большую Морскую…