Глава 17

«Как говорится, положение, хоть женись», — мрачно думал я, покидая департамент полиции. Елизавета Павловна беззастенчиво повисла у меня на руке и счастливо улыбалась.

Но когда на крыльце появились Иван Васильевич Рукавишников и брат Елизаветы Степан, девушка, как по щелчку, изменилась.

Она отдернула руку и посмотрела вокруг рассеянным взглядом. Лицо стало снова холодным, отрешенным от земного. Все ее недавнее оживление пропало, рядом со старшим братом девушка превратилась в такую же статую, какой была при первом нашем знакомстве. Ледяная кариатида, да и только. Но я не чувствовал себя рядом с ней Атлантом, совсем не чувствовал. Другое дело рядом с Настей — ради этой простой девушки мог, казалось, не только свернуть горы, но и удержать на своих плечах небо. И как теперь быть?

Дед со Степаном Павловичем Рябушинским решили поехать в ресторан, обсудить сложившуюся ситуацию.

Елизавета Рябушинская попыталась возмутиться — в режиме эмансипе:

— Я решительно протестую против феодальных пережитков, против насилия над моей свободной волей. Я — человек, и требую к себе человеческого отношения!

— Если ты требуешь человеческого отношения, то и веди себя по-человечески, и говори по-человечески! — взревел Степан Рябушинский. — А лучше вообще помолчи, Лизавета, тут не твоя судьба решается, а судьба капиталов, — резко оборвал ее возражения старший брат.

— Вы не заткнете рот свободной женщине! — не унималась Лиззи. — Я заявляю свои права и требую их уважения! — и она топнула ногой.

— Скажи спасибо, что с Рукавишниковым тебя застали, а не с лакеем каким-нибудь, — в гневе Рябушинский был страшен, но держал себя в руках, хотя было видно, что с трудом и уже готов свернуть сестрице шею. — Доиграешься ты, Лизавета, отправлю тебя в монастырь!

— Не посмеешь! — огрызнулась Лиззи.

— Это почему? — Степан Рябушинский даже растерялся от такого нахальства.

— Во-первых, сейчас не крепостное право, а во-вторых, тебе не выгодно, потому что ты слишком капиталист, — ответила Елизавета, и в сопровождении двух лакеев направилась к пролетке.

— Отправить на Васильевский остров, запереть и глаз не спускать, — прорычал вслед Степан Павлович. — И пусть на хлебе и воде посидит!

— Ну что ж ты, Степан Павлович, — Иван Васильевич покачал головой, — зачем так сурово с юной девой?

— Эта юная дева уже два ведра моей крови выпила с тех пор, как батюшка представился, — попенял Рябушинский, успокоившись.

Елизавета, высунувшись из-под полога тронувшейся пролетки, крикнула:

— Федя, я люблю тебя! Я знаю, что ты спасешь меня от произвола!

Я, застонав, прикрыл глаза ладонью, но успел заметить как ехидно ухмыльнулся дед.

— Что, брат, уже твою кровь пить начала, — сочувственно похлопал меня по плечу Степан Рябушинский и вдруг прыснул в бороду:

— Я зол, рассержен, но в то же время рад, несказанно рад, что сбагрю эту занозу тебе. Но деловые вопросы нужно обсудить в первую очередь.

— Степан Павлович, давайте проедем к Кюба, там спокойно все обговорим. А Федор отправится домой, подумает над своим поведением, сделает выводы и подумает о том, как жить дальше, — сказал он это с таким зловещим намеком, что мне на минуту стало не по себе.

— Ну что, дражайший Иван Васильевич, на моем красавце поедем? — предложил Степан Павлович.

— Почему бы нет? — и Рукавишников, поигрывая тростью, прошел к автомобилю Рябушинского.

Черный «Рено» Рябушинского пыхтел мотором, верх был откинут. Шофер в шлеме и очках. Предупредительно открыл дверцу сначала с одной стороны — перед хозяином, и потом, обежав автомобиль, перед гостем.

Я похлопал дедова кучера по плечу и сказал:

— Трогай.

До Рождествено ехать полтора часа, и все эти полтора часа я искал выход ихз создавшегося положения и не находил его. Жениться на Рябушинской? В принципе, я бы не против, если бы не Настя. Сейчас я ясно, как никогда, понял, что люблю эту простую, смешливую девушку.

Закрыл глаза, представляя ее лицо. Вот она сердится, и глаза из темно-серых становятся почти черными. Вот смеется, и на щеках вспыхивают глубокие ямочки. А я улыбаюсь ей в ответ…

А теперь что? Борьба за счастье народное? Вот уж чего мне точно не нужно, так этой возни с эсерами. История идет так, как она идет. И какой она будет здесь, я не знаю. Вообще очень туманно представляю идеи и принципы эсеров, пожалуй, кроме террора, я о них ничего толком и не знаю. Поймал себя на том, что по большому счету и не хочу знать.

Дед сказал подумать, как я буду жить дальше. Этого, к сожалению, я тоже не знаю.

Как там говорил Бадмаев? Выбирай, с кем пойдешь и по какой дороге. Сегодня я, похоже, выбрал не ту дорогу и не того человека…

В Рожедствено прогулялся с Волчком. Он, чувствуя мое настроение, не лез за лаской, не настаивал на играх. Просто спокойно шел рядом. Молодец у меня пес. Такая чуткость у людей порой редко бывает.

Вечером, уже в лежа в кровати, зачем-то достал колокольчик.

«Ключик, ключик, где замочек?», — как мантра, крутились в голове слова.

Под них и заснул. Снился заливной луг, трава по пояс, июльское разнотравье. Запахи такие, что воздух хочется пить. Дышу полной грудью.

Рядом со мной Настя, она старше, чем сейчас, волос отрос, на голове ситцевая косынка. Идет рядом, смеется, синяя юбка длинной по щиколотку развевается при ходьбе. Ситцевая цветастая блузка с оборочками на груди, верхние пуговицы расстегнуты. Впереди бежит ребенок, но я вижу только силуэт. Кто-то зовет меня, оглядываюсь. Позади, почти в небе, темное пятно и силуэт. Будто человек хочет разбить невидимую стену.

Картинка меняется, и вот я уже хочу разбить стекло, матовое, за которым силуэт женщины. И тут же меня отбрасывает волной жара…

И над всем этим звон колокольчика, тихий, мелодичный, но душа отзывается на этот звон злостью…

Проснулся, как от толчка. Долго лежал в кровати и думал. Все-таки в тайге и в горах все намного честнее. Там ты один на один с природой, и никакой фальши вокруг.

Сел, опустил ноги на пол. Светает. Ладно, бог с ней, с этой Рябушинской, в любом случае надо сначала переговорить с дедом. Вскочил с кровати, быстро сполоснулся и к Волчку. Утренняя свежесть прогнала дурные предчувствия, молодой организм требовал нагрузок и я несся к пруду, словно на крыльях.

По предстоящей женитьбе решил пока не переживать, кто знает, как все повернется?

Вернулся в дом. Слуги занимались своими делами, передвигаясь по дому тихими, полусонными тенями. Бабы натирали полы, горничные бегали с метелками, смахивая пыль. Глафира Сергеевна проверяла в столовой серебряные приборы, проверяя, хорошо ли начищены.

Анисим тоже был на ногах. Отметил, что он с каждым днем выглядит все лучше и лучше. Подозреваю, что в первую очередь это заслуга Глафиры Сергеевны.

Дед приехал из Санкт-Петербурга в аккурат к завтраку.

— Ну что, Федор, отличился? — он бросил на стол пачку газет. — Прославился на весь Санкт-Петербург! Давай-ка, почитаем, что пишут?

Он взял первую газету из стопки: «Петербургский листокъ» и прочел:

— Департамент полиции в недоумении: устроили облаву на революционеров и нигилистов, а в сети попалась влюбленная парочка. Причем влюбленные оказались из богатейших фамилий Империи. Мы из соображений скромности не назовем имена влюбленных, но намекнем, что юноша принадлежит к роду из старинных золотопромышленников, а так же владельцев заводов и приисков на Урале и в Сибири. А вот барышня из рода Московских потомственных купцов, меценатов и благотворителей… — дед фыркнул:

— Из соображений скромности, как же. Сразу бы фамилии писали, с такими намеками-то? Да ты читай, Федя, читай.

Я развернул «Санкт-Петербургские ведомости» — газета серьезная и в освещении вчерашнего инцидента обошлась без бульварных намеков.

— Да ты вслух читай, — потребовал дед.

— А что читать? Впрямую пишут о соединении двух крупных капиталов, с обозначением фамилий. Пишут, что оглашение помолвки состоится в ближайшие дни. И очень едко отзываются о работе полицейского департамента и охранки.

— Вот, оглашение. Допрыгался. Мне Елена говорила, что тебя кандидатом на открытое заседание ложи хотели пригласить. И на знакомство я не зря тебе намекал. Алексей Путилов там присутствовал, он до этого намекал, что дочь подрастает, и ты вроде как к тому времени остепенишься. Но как тебя с этой балаболкой в гостиницу занесло? — и дед в раздражении бросил газету на стол.

— Вчера у меня состоялся разговор не только с Рябушинским. После встречи с ним, побеседовал еще с господином Ротаевым. Как ты знаешь, его переводят в Париж, начальником заграничной агентуры, и он, по старой дружбе, предупредил меня. Точнее, вначале он очень удивлялся, вот уж кого-кого, а тебя не ожидал там увидеть. Рассказал. Что были самые верные сведения, что террористы будут в том нумере. И удивлялся, как произошла такая конфузия. Сказал, что случившееся — это недоработка филеров, кому нужно, уже получили взбучку и от него, и от его преемника. И в следующий раз осечек не будет. Но предупредил, что Елизавету Рябушинскую давно взяли на карандаш. Господин Ротаев очень интересовался твоим образом мыслей.

— И что ты ему ответил? — я смотрел на него исподлобья, ожидая, что скажет.

— А что я отвечу? Что Рябушинская — женщина красивая, понятно, почему парень голову потерял…

— Дед, я не потерял голову, — поправил его.

— Да что ты говоришь? — громыхнул дед гулким басом. — От большого ума на встречу с террористами поехал? Это надо же умудриться, одновременно попасть и к социалистам революционерам, и под подозрение охранного отделения, и в женихи⁈ — воскликнул Рукаишников, стукнув тростью об пол.

— Я вообще талантливый человек, и многогранный, — ответил резче, чем хотелось, но меня уже утомили нравоучения деда.

— А ты не огрызайся, Федька, ишь, зубы отрастил, как у Волка своего, — дед нахмурился. — И все-таки, лучше бы ты к масонам пошел. С Алексеем Путиловым бы познакомился. Путиловские заводы и Русско-Азиатский банк куда поудачнее были бы, чем эти Московские выскочки. Ну не люблю я москвичей, хоть ты убей меня! А Лизавета, хоть и красива, но дурна, ох и дурна! Степан вчера у Кюба аж прослезился. Говорит, любое приданое дам, лишь бы дуру замуж отдать.

— Ты, дед, так понимаю, ни в чем себе не отказывал? — я невольно рассмеялся, но смех вышел невеселым.

— Как не взять, если само в руки идет? — Иван Васильевич усмехнулся. — В приданое паи предложил в банкирском доме «Братья Рябушинские». И еще заинтересовал меня очень. У него встреча сегодня с Обручевым и Вернадским. Ты их видел, а с Обручевым даже беседовал, перед тем, как эта вертихвостка на тебе повисла. Мне Елена все доложила, — он вздохнул. — И Обручев тобой сильно интересовался, хотел дальше продолжить беседу.

— Так в чем дело? Сегодня побеседуем, вот только о чем? — спросил я.

— Рябушинский и Обручев предварительно разговаривали, собираются финансировать крупную экспедицию в Забайкалье, в Туркестан и в Рудный Алтай. Пока решают, куда направиться в первую очередь. Про опыты Беккереля слышал? — и он выжидательно посмотрел на меня.

— Ты еще спроси, что я знаю о Склодовской-Кюри, о радии и солях урана, — я вздохнул и устало спросил:

— Дед, ну сколько еще ты меня экзаменовать будешь? Уж женить собрался, а все по «предмету» гоняешь?

— Да всю жизнь буду, — Иван Васильевич стукнул тростью в пол, — нас сама жизнь экзаменует!

У меня вдруг забрезжила идея.

— Когда встреча с Обручевым и Вернадским? — я смотрел на деда в упор. — Я должен там быть!

— Куда ж денешься? Будешь, — как-то просто согласился дед. — Ты ж у нас провидец, куда в карту ткнешь, там можно рудник делать или завод ставить. Ладно, ешь давай, завтрак стынет. После обеда с визитом к Рябушинскому поедем, — и, посмотрев на меня, покачал головой.

На завтрак сегодня был какой-то сложный омлет, затейливо украшенный сыром и зеленью. В вазочках варенье трех сортов. Сливочное масло собственного производства, темное, почти желтое, настругано затейливыми завитками.

Поймал себя на том, что с удовольствием поел бы плова, или просто бутерброд с котлетой и соленым огурцом. Даже от пачки чипсов бы не отказался. Хотя обычно на еду обращаю не сильно много внимания, топливо для организма — не более. Но сегодня вдруг накрыла какая-то пищевая ностальгия. С чего бы вдруг?

Но большим удовольствием я бы поел похлебку, сваренную на костре. Как-то раз, помню, после долгого дня работы вернулись в лагерь и на скорую руку сварили суп. Ничего сложного, просто картошка, пара банок тушенки, крапива, колба (или черемша, как ее называют в России). Помню, тогда подумал, что ничего вкуснее быть не может.

Без аппетита ковырнул золотистую корочку омлета, отодвинув к краю тарелки сыр и зелень.

После завтрака Иван Васильевич встал, серьезно посмотрел на меня и как-то странно, будто на что-то решился, произнес:

— Федор, прошу пройти за мной в кабинет.

Я не стал спрашивать, в чем дело, молча последовал за ним.

Когда вошли в полутемную комнату с мрачными, темно-зелеными портьерами, дед плотно прикрыл двери. Прислуга знала, что если Иван Васильевич в кабинете, то беспокоить его категорически нельзя. Я ожидал, что он сядет в кресло за столом, и разговор о моем будущем продолжится. Но нет. Рукавишников встал у дубовых панелей, которые по периметру опоясывали комнату и попросил:

— Подойди ближе, Федя. То, что я тебе сейчас покажу, не знает никто. Даже Анисим, — и он, будто все еще сомневаясь в чем-то, посмотрел на меня не просто внимательно, а будто бы изучающе.

Я выполнил его просьбу.

Дед продолжил:

— Отсчитай девять плашек от двери, на десятой присмотрись внимательно, что видишь?

Я отсчитал. Десятая доска ничем не отличалась от предыдущих. По верху панелей шла резная филенка, украшения были простыми в своей форме, скорее мозаичными. Виднелись головки гвоздей, утопленные в дерево. Непонятно, почему их не скрыли?

— Что-то не так с гвоздями? — спросил я.

— Молодец, глазастый, — похвалил дед. — А что?

Я внимательно посмотрел, отошел на шаг и снова пригляделся, но ничего особенного не заметил.

— Смотри, Федя, вот гвозди, шляпки утоплены, но нащупать можно. Созвездие Большой медведицы знаешь, как выглядит? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Естественно, — я вздохнул.

— Найди его здесь, — дед присел на край стола, поставив трость между ног.

Не получилось, как не искал, ничего не выходило.

Иван Васильевич подошел ко мне и, положив руку на плечо, доверительно заглянул мне в лицо:

— Так и задумано, внук, чтобы даже подозрения ни у кого не возникло. Смотри, — и он, прикоснувшись к центру мозаичного узора, мягко надавил.

Шляпки гвоздей ушли вглубь панели, действительно образовав узор, напоминающий созвездие Большой медведицы.

Я уже догадался, что дед хочет показать мне свой тайник. Не ожидал от старика этих средневековых игр. Ну что за люди? Есть банки, в банках есть сейфы, да храни ты все, что душе угодно! Особенно, если учесть, что Рукавишников — пайщик нескольких крупных банков. Нет же, игры с тайниками. Но — интересно, что в нем такое спрятано, что дед решил именно сейчас показать мне?

— Там дверь, как в сейфе закрывается, — инструктировал дед. — Нажимаешь и панель отходит, — он быстро пробежал по «медведице» пальцами, нажимая на шляпки медных гвоздей сначала с верхней стороны, потом снизу. После этого он снова нажал на центр мозаики и — панель отъехала в сторону.

Я не ожидал чего-то экстраординарного. Подумаешь, тайник. Что там может быть? Ну золото, ну драгоценности — и все.

Но то, что предстало моим глазам, было за пределами моей фантазии…