Глава 16

Елизавета Павловна Рябушинская была красива той ледяной красотой, которая бросает вызов мужчинам. Каждому кажется, что именно он растопит сердце этой снежной королевы.

Натуральная блондинка: густые блестящие волосы естественными волнами обрамляли высокий лоб, опускались локонами к длинной, лебединой шее. Казалось, в ней не было изъянов: идеальные черты лица, прямой нос с изящной горбинкой, четко очерченные скулы, белая, как мрамор кожа, полные, красивого рисунка, губы. Глаза ясного синего цвета, в обрамлении длинных ресниц. И отстраненность, задумчивость, заманчивость во взгляде.

Мне она чем-то напомнила Любовь Орлову на заре ее кинокарьеры. В девушке не было недостатков, пожалуй, только, большие ноги, но… Кто, глядя на такое лицо, обращает внимание на размер обуви?

Поклонников, как я слышал, у Рябушинской было много, но все мимолетные. Замуж девица так и не смогла выйти, даже не смотря на солидное приданое и предстоящее наследство.

Мужчины восхищались ею… пока она молчала. Но стоило ей только открыть рот, как женихов сдувало, будто ветром. Это еще я молчу о том, что Лиззи, как, впрочем, и все Рябушинские, имела привычку не говорить, а кричать.

У Рябушинских, когда собирались вместе, крик стоял такой, что стороннему человеку казалось — ругаются, но нет, семья просто задушевно беседовала. Я как-то имел «счастье» встретиться с тогда еще живым отцом Елизаветы и пятью из восьми ее братьев — в их родовом гнезде. Года полтора назад сопровождал деда в Москву, тогда и нанесли деловой визит Рябушинским. Как не оглох во время этой встречи, даже не знаю. Дед, с его оглушительным басом, вполне вписался в общую атмосферу, а вот когда говорил я, все невольно замолкали. Иван Васильевич потом похвалил:

— Умеешь ты, Федор, держать внимание…

Но Елизавету не видел, да что там, я даже не знал о ней: девушки на деловой встрече, естественно, не было. Принципиальная установка Рябушинских: бабам нечего делать в коммерции.

И вот сейчас, любуясь ею, я невольно сожалел: какое прискорбное несоответствие формы и содержания!

Наверное, эти мысли отразились на моем лице — Елизавета, слегка нахмурившись, с достоинством королевы произнесла:

— Я понимаю, что показалась вам абсолютной дурой, но я красивая дура, и богатая. Очень богатая!

И, повернувшись ко мне спиной, направилась к своей пролетке.

Надо сказать, ей удалось меня удивить. Неожиданно!

— Елизавета Павловна, прошу простить, если я невольно был груб с вами, — сказал я, поспешив догнать девушку. Она тут же притормозила, повернулась, нечаянно наступив мне на ногу своей «золушкиной» туфелькой.

— Сегодня, как я слышала, вы должны получить приглашение в масонскую ложу. Масоны — это видимость, это клуб по интересам для коммерческих делишек. Поедемте со мной… — она взглянула на меня с надеждой и продолжила после небольшой заминки:

— Я познакомлю вас с настоящими реформаторами! С людьми, у которых слова не расходятся с делом. Ими интересуются в охранном отделении. Это, конечно, ваш выбор, куда идти сегодня… Но, если вы боитесь, если вы жалкий фелистер, то я отменяю свое приглашение, — она говорила это так горячо, с таким огнем в глазах, что резко преобразилась. На щеках заиграл румянец, надменность пропала с лица, страстность сделала девушку неотразимой.

Я не мог отвести взгляда, поражаясь этой внезапной перемене.

— Приглашение жениться на вас вы тоже отменяете? — улыбнулся ей.

Она вдруг смутилась. Неожиданно! Девушка, первое впечатление о которой было отвратительным, вдруг показала себя совершенно с другой стороны.

Она посмотрела на меня, даже, пожалуй, с некоторым вызовом в глазах и произнесла четко, весомо, так, будто прокручивала этот разговор в уме много раз:

— Я не собираюсь предавать свои убеждения, и считаю, что женщины находятся в рабстве у мужчин. Я вас уже видела, когда вы встречались с моими братьями. Стояла за портьерой и, совершенно бессовестно, подглядывала и подслушивала, — тут она покраснела. — Я прямой человек и говорю прямо: именно в тот день твердо решила, что пойду замуж только за вас и ни за кого больше! Я тогда внимательно слушала, что вы говорите и как вы говорите, и меня восхитило это. Мне понравилось, как вы думаете о будущем. А брак возможен только между равными по духу, — и тут же без перехода:

— Так вы поедете со мной на встречу с моими товарищами?

И выжидательно посмотрела на меня.

Я попытался угадать, кто же эти ее «товарищи», но в голову ничего не приходило.

— Езжай в Рожествено, — приказал кучеру, — я доберусь на извозчике.

И сел рядом с Рябушинской. К сожалению, у нее снова включился режим «эмансипе», и всю дорогу она говорила общие вещи об освобождении женщин, о страдающих крестьянах, о том, что рабочего человека надо поднимать с колен и просто за уши подтягивать до «нашего» уровня.

А я всю дорогу вспоминал, как эта «демократичная» Лиззи обошлась с Настей…

— Вот мы сейчас едем в одной коляске, хотя всего лишь знакомы, а я нисколько этому не смущаюсь. Потому что я выше всех этих мещанских предрассудков…

— Друг мой, друг мой, — ответил я в тон, — раньше я к вам испытывал лишь дружеские чувства, а сейчас я вас уважаю, — процитировал Чернышевского.

Оказалось, что она не считывает сарказм — вообще, от слова «совсем»!

— Вы меня понимаете! Да-да, именно говорил об этом тот, кто «Что делать?» написал! — ответила она и даже не поняла своего ханжества.

Произносить вслух имя Чернышевского было чревато возможными последствиями, и впрямую говорить о нем остерегались. Донести мог любой. Как правило, люди серьезные на цензурные запреты тридцатилетней давности не сильно обращали внимания, но таким, как Лиззи, эти мелкие эвфемизмы казались признаком принадлежности к особой касте «посвященных». «Девушка играет в революцию», — подумал я, усмехаясь.

— Вы знаете, как меня воспитывали? — она вдруг стала похожа на ребенка, в лице появилась какая-то неуловимая детскость. — Домашние учителя. Гувернантки. Отца я почти не видела. Братья меня открыто презирали. Баба. Даже не женщина. Девка или баба. Как будто вовсе и не человек. Только прикидывали, какую выгоду смогу принести в семью, и за кого бы меня удачнее продать замуж. Но однажды заболевшего учителя словесности заменил студент. Дмитрий Огнев, — она вздохнула. — Он умер потом от чахотки. Вот он-то мне и объяснил, что от нас скрывают. Рассказал, что может быть другая организация жизни посредством коммун. Что крестьянская община — это и есть будущая коммуна, только не развитая, угнетенная. Но будет всеобщее равенство! — воскликнула она с воодушевлением.

— А как же прислугу пороть? — не удержался я от напоминания о недавнем инциденте.

— Это темные пятна, издержки воспитания, — Рябушинская неожиданно смутилась. — Невольно вырвалось. Я обязательно потом извинюсь перед той девушкой.

Пролетка остановилась на перекрестке.

— Давайте прогуляемся немного, — предложила Рябушинская.

Я попытался поддержать ее, подал руку, чтобы помочь спуститься с пролетки, но она возмутилась:

— Федор, я думала, вы выше этих старомодных предрассудков!

Не стал настаивать.

Шел рядом, слушал ее уже в полуха, просто смотрел по сторонам. Чей-то острый взгляд почувствовал буквально кожей. Наблюдатель шел по тротуару на противоположной стороне улицы. На вид обыкновенный приказчик из мелкой лавки. Одет чисто, но не броско: на голове картуз с лаковым козырьком, поддевка, сапоги — самый обычный.

— Лиззи, вам не кажется, что мы привлекаем внимание подозрительного господина? — спросил спутницу.

Она бросила быстрый взгляд в ту сторону и тут же потянула меня в ближайший проходной двор. Как только мы скрылись в арке, Рябушинская подобрала юбки и припустила в сторону черного хода.

Я за ней. Лестница вверх, лестница вниз — и мы чинно вышли через парадную к гостинице «Северная».

К нам подошел разносчик.

— Ой, молодой господин, купите своей барышне цветочек! Недорого прошу, всего гривенник, — напевно сказал он.

— А если ж у кавалера денег нет? — ответила ему Рябушинская.

— Да что ж это за кавалер такой? — усмехнулся разносчик. — Он, небось, и двугривенный даст — мне за труды-то! — и тут же, шепотом:

— Все на месте, вас ждут.

Я протянул ему двугривенный, он вручил Рябушинской цветы. Мы вошли в гостиницу, и я сквозь стекло увидел, как из парадного вылетел запыхавшийся филер, но разносчик был тут как тут. «Приказчик», вытерев пот, что-то спросил у разносчика, и тот махнул рукой в противоположную сторону от гостиницы.

— Нас ждут в двенадцатом номере, вас должны были предупредить, — бросила на ходу Рябушинская.

— Так точно-с, проходите-с, — и портье поклонился. — Если хотите, мальчик вас проводит.

— Спасибо, мы знаем куда, — ответила Елизавета, увлекая меня за собой.

В двенадцатом номере нас ждали. Номер обычный, состоящий из двух комнат. Первая что-то вроде приемной: круглый стол, над ним лампа под абажуром, около стола два стула, тут же уголок — кресла и небольшой диванчик. В одном из кресел сидел молодой человек студенческой внешности, а во втором расположилась суховатая, седая женщина с умным взглядом. Она была в строгом платье с белым воротничком под горло, украшений на ней не было. Тоже самая обычная, казалось бы, женщина, но взгляд… Она меня буквально просканировала.

— А вот и Лизонька, — поприветствовала она Рябушинскую. — Это и есть тот молодой человек, о котором мы говорили?

— Да, Екатерина Константиновна. Позвольте представить… — начала она, но я перебил свою спутницу:

— Давайте я сам, Елизавета Павловна, тем более, если уж вы настаиваете, чтобы без чинов и условностей, — я улыбнулся Рябушинской и сделал условный поклон присутствующим:

— Рукавишников Федор Владимирович.

— Мы о вас много знаем, но прежде всего от вашего бывшего опекуна Дмитрия Зверева, — сообщила женщина. — Он много потрудился для общего дела, еще когда учился вместе с Александром Ульяновым. Горячие были головы, инициативные борцы, но, увы, плохие организаторы. Разве можно делать бомбу так, чтобы капсуль не сработал при ударе об пол? — посетовала она. — Да и подбор людей… — и махнула рукой.

В это время из смежной комнаты вышел человек, при виде которого я невольно вздрогнул, а потом мысленно прокомментировал заявление пожилой дамы: «Ну-ну, подбор людей»…

Человек был полным, с надутым, твердым лицом, с вывернутыми варениками губ, которые кривились в однобокую усмешку. Одет просто, самый обычный мещанин. Но я знал, кто это. И женщину в кресле тоже знал, вспомнил, что читал о ней когда-то, в своей прошлой жизни: это — «бабушка русской революции», Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, собственной персоной. А толстый молчаливый господин — сам Евгений Филиппович Азеф. Главный провокатор и двойной агент: работает с охранкой ради получения сведений для социалистов, и в то же время, будучи заодно с революционерами, сливает информацию охранке. Сейчас пока рано что-то говорить, но очень скоро он покажет свою подлую сущность. Но — всему свое время, а пока у нас тысяча девятьсот второй год…

Азеф отодвинул стул, повернул его, уселся верхом и положил руки на спинку.

— Федор, я не буду ходить вокруг да около, — вкрадчиво произнесла Брешко-Брешковская, — вы наверное, как все молодые люди нашего времени, интересуетесь общественными вопросами. Вы видите, в какой нищете живет народ. Знаете, что крестьяне систематически голодают. И о том, какие эпидемии свирепствуют, вы тоже знаете. Какое жалкое положение у рабочего класса, это не секрет. Вас это как-то беспокоит?

Я не хотел говорить при Азефе. Поэтому ответил одновременно и обтекаемо, и прямо:

— Мне известно положение дел в Российской Империи, но давайте говорить начистоту: зачем я вам нужен?

— Страна погибнет, если не случатся срочные политические и экономические реформы. И для этого есть партия — социалисты-революционеры, — ответила Рябушинская.

— Про эсеров я слышал, — я кивнул.

— Надо же, не знала что название так сокращают, — кажется, мне удалось удивить Брешко-Брешковскую. — Это на американский лад? — поинтересовалась она.

Я пожал плечами, мысленно чертыхнувшись: снова опережаю события и, кажется, я только что дал аббревиатуру, которая пойдет в народ.

Она продолжила:

— У нас много работы, но мало работников. Нужно работать с крестьянством, с рабочими, со студенчеством.

— Коммуны организовывать, — вставила Елизавета Рябушинская.

— И литература! — воскликнул студент в угловом кресле. — Нужны листовки, газеты, прокламации!..

— И на все это нужны средства, — резюмировала «бабушка». — Но против реформ, после того, как мы выступили в защиту рабочих, бастовавших на юге России, начался самый зверский террор по отношению к революционерам. И, защищаясь, мы застрелили министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Мы вынесли ему смертный приговор, который привел в исполнение Степан Балмашёв. Ваше присутствие на этой встрече не случайно. Елизавета готова поручиться за вас, но нам важно услышать, что думаете вы и в каком направлении собираетесь работать?

Я молчал. Напор у бабули, как у бульдозера, а хватка прямо-таки бульдожья. И будь я восемнадцатилетним юнцом, то вряд ли бы устоял: романтизм, правое дело, борьба за справедливость, а остальное — вербовочная техника, которой Брешко-Брешковская владела виртуозно.

Ответить я не успел — в комнату заглянул недавний парень, но уже без лотка с цветами и сказал:

— Облава. Быстро уходите через черный ход.

Азеф тут же последовал за ним. Брешко-Брешковская, бросив нам:

— Подождите минут пять и выходите, — тоже вышла под руку со студентом, ну прямо действительно бабушка с внуком.

Но пяти минут, как оказалось, у нас не было.

Топот, голоса: «Сюда, сюда, господа!»…

— Что делать⁈ — красивое лицо Лизы перекосила гримаса страха.

И я сделал единственное, что могло спасти нас — я, притянув девушку к себе, жестко сказал:

— Лиза, ради всех святых, молчите! — потом обнял и поцеловал.

Дверь распахнулась через мгновенье после того, как мои губы коснулись ее губ.

Ввалились жандармы.

— Что вы себе позволяете⁈ — довольно правдоподобно возмутился я.

Один жандарм метнулся к окну, второй проверил смежную комнату. В двери вошел еще один.

— Где⁈ — заорал он. — Где Брешко-Брешковская⁈ Она должна быть здесь!

— Никак нет, никого нет, все пусто, — вытянулись по струнке жандармы.

— Ну те-с, а вы кто такие будете? — он прошел, сел на стул и демонстративно закинул ногу на ногу, покачивая носком блестящего сапога.

Ротмистр был похож на кота, который собрался поиграть с мышами. Но, лучший способ защиты — это нападение.

— Что вы себе позволяете⁈ — рявкнул я, с удивлением обнаружив, что могу так же, дед — говорить басом. — Вы компрометируете девушку!

— Ну, компрометируете, допустим, ее вы, молодой человек, — жандарм усмехнулся, подкрутил ус и взглянул на Рябушинскую восхищенно. — Но как я понимаю, для Брешко-Брешковской эта дама очень молода.

— Я внук Рукавишникова Ивана Васильевича, и нахожусь здесь по праву. А вот вы извольте объясниться, кто вам дал право вторгаться в частную жизнь?

— А мы сейчас проедем на Гороховую улицу и там вам объяснят, по какому праву… А, точнее, вы нам объясните. Посидите там в камерах, может быть, что-нибудь и придумаете… — жандарм встал, махнув двум другим.

Из гостиницы мы вышли под конвоем…

По адресу Гороховая улица дом номер два в Санкт-Петербурге находилось охранное отделение. К нам вышел начальник особого отдела департамента полиции Ратаев: невзрачный такой господин с большой лысиной и аккуратными, пшеничными усиками. Только глянув на нас, он тут же переключился на своих подчиненных:

— Ротмистр Спиридович! Вы совсем ума не имеете⁈ Провалили операцию, упустили опасных террористов, и вместо того, чтобы обыскать каждую подворотню, вы доставляете к нам, под конвоем, как каких-то преступников, на виду у всего города, наследников двух уважаемых семейств⁈ — он говорил это, не повышая голоса, со змеиным шипением, но таким тоном, что жандармы краснели, бледнели и стояли на вытяжку, не смея дышать.

— Надеюсь, щелкоперов там не было? Да вы представляете, какой это скандал? Как это все раздуют⁈

И тут же к нам:

— Федор Владимирович, примите мои извинения… Елизавета Павловна, прошу простить этих недалеких людей, — он поцеловал ей руку.

Я опасался, что Рябушинская сейчас выдернет из его руки свою и начнет вещать о правах женщин, но нет, хватило ума промолчать.

Пока мы сидели в кабинете Ротаева и пили чай, сам Ратаев, телефонировали родственникам…

Брат Елизаветы, Степан Павлович Рябушинский, у которого она гостила в Санкт-Петербурге, прибыл первым.

— Лизавета, вы сведете меня с ума своими сумасбродными выходками! — закричал он.

Мой дед вошел как раз во время его гневной тирады. Он молча оценил обстановку, посмотрел на меня сердито и со вздохом сказал:

— Лучше бы ты, Федя, к масонам поехал…