Глава 15

На собрание общественности или, по другому «Союз освобождения», ехал вместе с Настей, которая всю дорогу сердито молчала. Не стал ее убеждать, что жениться не собираюсь, особенно, по рекомендации Набокова и Василия.

Коляска остановилась возле дома Елены Ивановны, и Настя сразу убежала в свою комнату, даже не попрощавшись. Кстати, я так и не понял, что я не так сделал? Или что-то не то сказал? С женщинами всегда так, как в поговорке: «Сама придумала, сама обиделась». Обычно я старался не обращать внимания на женские капризы, но вот с Настей почему-то не мог быть отстраненным, и держать дистанцию не всегда получалось.

Меня встретил дворецкий, принял шляпу и трость, которой я обзавелся уже давно, по настоятельной рекомендации моего деда.

— Вас ожидают, господин Рукавишников, хотя начали давно и до сих пор ругаются, — он проводил меня к дверям в зал, и, как я понял, собрался остаться там надолго.

— Вроде бы приличные люди, — проворчал он себе под нос, — но зачем же стулья ломать?..

Я вошел в «комитетскую залу», устроенную Набоковым специально для таких вот собраний. Говорили все и сразу, но фраза одного из участников собрания перекрыла всё:

— А я настаиваю, что нам надо конституциироваться в качестве политической партии!

Я даже знал, кто это сказал: Иван Ильич Петрункевич. Как-то встречался с ним на званом обеде, в земском обществе Санкт-Петербурга, куда был приглашен вместе с дедом.

— Вы не понимаете, Иван Ильич, нам надо привлечь как можно больше молодых, прогрессивных сил, вот таких, как Федор Владимирович Рукавишников, — возразил Петрункевичу человек, чем-то похожий на Антон Павловича Чехова, только без пенсне.

И сделал широкий жест в мою сторону.

Я стоял в дверях, оглядывая присутствующих. Их было человек пятнадцать, может больше. Расположились в креслах, возле стола, на диванах. И от одного к другому то и дело бегал Петрункевич, потрясая в воздухе то бумагами, то кулаками. Он вообще очень экспрессивный человек, или, как говорит о нем мой дед, «нервический».

Внешне тоже был очень колоритен: скуластое, будто вырубленное в куске дерева, лицо, короткий ежик волос соломенного цвета, удивительная мимическая подвижность. Доавьте обильную жестикуляцию, и вы будете точно знать, кто такой Петрункевич.

— А, вот и Федор, — Владимир Дмитриевич Набоков, увидев меня, двинулся навстречу. — Позвольте представить мне-э… — и он замялся, прищелкнув пальцами, — не могу вспомнить, как по-народному называется наша степень родства.

В зале раздался смешок.

— Кузен, уважаемый Владимир Дмитриевич, — помог ему я. — Думаю, это слово будет вам более знакомо. А если по-народному то вы, господин Набоков, мне приходитесь дядей — тёткиным мужем, — продолжил я под общий смех, и слегка склонился в общем поклоне, приветствуя всех сразу.

— Вот! Именно об этом я и говорю! — ко мне подбежал тот господин, что возражал Петрункевичу. — Видите, как мы оторвались от народа! А молодых людей надо привлекать, и не только в нашу будущую всероссийскую организацию, но и к общественной, полезной работе. Позвольте представиться: Петр Бернгардович Струве.

И он увлек меня к столу, где шла жаркая дискуссия двух представительных мужчин. Я не успел усесться, как рядом на стул изящно опустился другой мой родственник. Василий Иванович. Он тут же, перебив серьезного бородатого человека с толстыми щеками, постучал по стакану серебряной ложечкой, привлекая внимание.

— Прошу прощения, господа. Позвольте представить младшего отпрыска семейства Рукавишниковых, — произнес он слащаво и добавил с издевкой в голосе:

— Теодор — надежда и опора моего отца.

— Смею заметить, что последняя и единственная опора, — вернул ему колкость тем же тоном.

Но Набоков, как радушный хозяин дома, тут же поспешил сгладить неловкость.

— Должен заметить, что Федор только что вернулся из Барнаула, — сообщил он присутствующим. — Откуда, кстати, привез ценнейшие статистические заметки нашего дорогого Зверева Дмитрия Ивановича. И… — Набоков замолчал на секунду, выдерживая интригу, — должен вам открыть небольшой секрет. Возможно будет, эти сведения окажут некоторое влияние на начало строительства Алтайской и далее Туркестано-Сибирской дороги.

— Дорогой Владимир Дмитриевич, вы все время отвлекаете нас от решения насущных задач нашего движения на какие-то частные вопросы, — тут же упрекнул его Петрункевич.

Он, как председатель собрания, тянул «одеяло» на себя. И всеми силами направлял разговоры в нужное ему русло. Но большинство собравшихся, видимо, уже устали, и все чаще, разбившись на группы по два-три человека, выходили из общей беседы, разговаривая о своем.

— Отчего же Иван Ильич это вовсе не частные вопросы, — возразил Набоков. — Это выбор пути по которому пойдет Россия…

Сидя сейчас за этим столом, я слушал восторженные речи людей, которые думали, что их цель — реформы, которые улучшат жизнь всех, без исключения. Хотя это собрание было знаковым: кадетская партия начала свое существование и, по сути, образовалась серьезная либеральная оппозиция, которая могла бы сыграть решающую роль во время революции девятьсот пятого года. Но не сыграла, и революция пошла по самому радикальному пути.

Это в моей реальности. Но мне очень интересно, как будут развиваться события здесь?

— Ну, это ж элементарно, — Петрункевич ответил на какой-то вопрос, который я пропустил. — Россия европейская страна и наш путь — постепенно приобщаться к цивилизации. Развивать образование. Развивать культуру. А вы все нас гоните в какую-то азиатчину. В борьбу за колонии. В Китай, в Тибет, в Монголию. Там могу, вас уверить, мы столкнемся с Британской империей, а у нас ни сил, ни возможностей. А нас всё тащат и тащат к гибельному столкновению! Там еще и Япония, вы этот фактор совершенно не учитываете…

Набоков. По праву хозяина дома, гасил конфликты, которые готовы были вспыхнуть.

— Господин Бадмаев, а что вы думаете по этому поводу? — спросил он, повернувшись от стола в сторону кресел. Бадмаев, человек очень небольшого роста, буквально утонул в одном из них.

Он вежливо улыбнулся и спокойно, совершенно без эмоций, ответил:

— Я считаю, что народы Востока устали от хищной колонизаторской политики европейских держав и с большой надеждой смотрят на Белого царя. Верят, что Белый царь даст защиту, окажет помощь в развитии. Свет идет от России…

Он замолчал, а я вдруг подумал: сейчас сложит руки домиком и загудит свой «ом-ммм»…

Хм, не ошибся. Бадмаев так и сделал, еще и глаза закрыл, полностью отключаясь от происходящего в зале. Я внимательно посмотрел, кто сидит в креслах и, заметив в одном из них женскую фигуру, подумал: «Не эту ли особу пригласили для знакомства со мной?»…

— Давайте, господа, без мистики, — скривившись, воскликнул Петрункевич. — Мы живем в материальном мире и материальные интересы тут превалируют!

Я отвел взгляд от дамы, которая, кстати, была в легкой шляпке, украшенной цветами и с вуалью. Рассматривать ее было неприлично, хотя успел оценить стройную фигуру, копну волос, уложенных в прическу, и «ножку» размера примерно сорокового, выглядывающую из-под подола платья. Хмыкнул.

— Вот здесь присутствует наш томский коллега Обручев Владимир Афанасьевич, — Набоков обратился к человеку, сидевшему на одном из диванов.

Он был кряжист, могуч и коротконог. В общей беседе участия не принимал, смотрел исподлобья на спорщиков хитрым, медвежьим взглядом, иронически усмехаясь.

— Владимир Афанасьевич, вы, как я знаю, тоже за Восточный вектор развития нашей Империи? — и Набоков замолчал в ожидании ответа.

— Ах, оставьте Владимир Дмитриевич, — произнес Обручев голосом, похожим на скрип не смазанного колеса. — Что за интеллигентская манера перескакивать с темы на тему? Мы с Петром Бернгардовичем не успели разрешить один вопрос, а вы уж предлагаете совершенно другой. Не хорошо-с… Что будет с партией? — поставил он вопрос ребром.

— Да мы его уж давно решили, Иван Ильич, — тут же вскочил Струве. — Нет у нас предпосылок для партии. Сначала нам нужно широкое движение, из которого потом вырастет партия. Что такое партия и для чего она нужна? Исключительно, смею заметить, она нужна для работы в Парламенте. Вы вот скажите мне, Владимир Афанасьевич, где наш отечественный Парламент? Где⁈ Вы его видите? У нас самодержавие. И, смею напомнить, что Государь Император наш, Николай Александрович, категорически против того, чтобы разделить власть с кем бы то ни было.

— Вы же Петр Бернгардович написали «Манифест для социал-демократов»? — поддел Струве Петрункевич. — А тут не хотите делом заняться, написать такой же манифест для «Союза освобождения».

— Да не хочу, — продолжал кипятиться Струве. — Манифест для социал-демократов написал потому, что это — партия рабочих! И мне это ничем не грозило, потому что социализм — неизбежный результат объективного процесса экономического развития. Но мне это не внушает никаких надежд. Россия отстает от остального мира. Чтобы развился социализм, нам нужно идти на выучку к капиталистом. А у нас даже капитализм еще не развился. Рано, господа, рано создавать партию!

— Всё господа, — поднял руки Набоков, — на правах хозяина дома я предлагаю закончить обсуждение наших разногласий перейти к общению по интересам. Если есть желающие можно продолжить дебаты об организационных принципах в частном порядке.

Никто не возразил, и я понимал их, прекрасно зная, как любят «позаседать и поговорить» либералы. Петрункевич тут же схватил Струве за пуговицу и начал что-то страстно говорить ему. Струве тихо пытался отодвинуться от «нервического» подальше, но, видимо, жалел пуговицу.

Я встал из-за стола и прошел поприветствовать Бадмаева. Но к Петру Александровичу было не пробиться, его тут же окружили человек шесть.

Ко мне подошел тот самый, кряжистый с медвежьим взглядом.

— Позвольте представиться: Обручев Владимир Афанасьевич. А мы с вами, некоторым образом, коллеги и земляки. Я ведь тоже в Горном институте учился, а сейчас вот живу в славном городе Томске. Да и в экспедициях был примерно в тех же местах, что и вы, — он говорил вроде бы благожелательно, но смотрел изучающе, и даже, будто с каким-то дальним прицелом. — Слышал, что вы, Федор Владимирович, к двадцать одному году станете весьма состоятельным человеком? Не откроете ли мне, по секрету и взаимному уважению, к какому варианту направления железной дороге склоняется господин Рукавишников?

— Рад знакомству, — я вернул поклон и ответил с тем же «прицелом» в глазах:

— Слышал, вас очень большие аппетиты в отношении Кузбасского кокса. И тема настолько востребованная, что соединить наши интересы было бы хорошим решением. Но, как вы понимаете, я не имею права ни принимать решения, и распоряжаться имуществом, до полного совершеннолетия. А это еще два года, — ответил ему. — Но вы можете нанести визит Ивану Васильевичу и обстоятельно изложить ему свои мысли и планы. Я предупрежу о том, что пригласил вас завтра к обеду.

— А вы не обдумывали, что можно рассмотреть проекты строительства на оба варианта? Затратно — да, рискованно — да, но в случае завершения строительства это будет колоссальный рывок, — Обручев посмотрел за мою спину и быстро откланялся.

Я обернулся. В мою сторону направлялся Набоков с той самой, большеногой барышней под руку.

— Федор, пройдемте в салон, Елена Ивановна очень ждет вас. И позволь представить тебе Лиззи, — я хотел поцеловать ей руку, как того требовали приличия, но девушка протянула руку по-английски, для рукопожатия.

— Я против всех этих феодальных условностей, — сообщила она. — Мужчина и женщина не богом данные муж и жена, а сотрудники в лаборатории природы!

Ого, от этого заявления опешил и я, и, надо сказать, Набоков. Он кашлянул, стараясь не показать, как он шокирован.

Дом Набоковых на Большой Морской был просторен, но очень продуман. Мой дед, Иван Васильевич, строил его для себя и даже сейчас отпечаток его личности ощущался на внутреннем убранстве дома. Хотя, нужно отметить, что Елена Ивановна и Владимир Дмитриевич обустроили его в духе модных веяний.

На первом этаже была обустроена телефонная комната — большое новшество для этого времени. Рядом курительная комната, смежная с кабинетской комнатой. Библиотека занимала большую часть первого этажа. К ней примыкал салон. От библиотеки до салона идти метров десять, но за это время наша спутница, как говорили в моем времени, успела вынести нам мозг.

— Прошу вас, — Набоков открыл дверь салона и, пропустив гостью первой, закатил глаза к потолку.

Елена Ивановна, моя дражайшая тетушка, встала, увидев нашу спутницу.

— Елизавета Павловна, рада вашему визиту, — она раскинула руки и хотела поцеловать гостью в щеку.

Но Елизавета Павловна отшатнулась, а Набоков, прежде чем гостья ляпнет что-нибудь в стиле суфражисток, феминисток и бесстужевок, поспешил вмешаться:

— Елизавета Павловна Рябушинская — барышня прогрессивных взглядов, — сообщил он супруге.

— Наслышана о ваших экзерисах, — она улыбнулась. — Понимаю, очень понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — резко ответила гостья. — Это именно экзерсис в целях воспитать в феодальном обществе почтительное уважение к женщине труженице! Впрочем нет, почтения им не нужно. Но вот уважения мы требуем! И все простые женщины будут свободны и равны с такими как вы! — она развернулась и тут же наткнулась на Настю, которая ввела в салон Володеньку.

— Прошу прощения, — Настя едва успела оттолкнуть сына Набокова из-под ног гостьи.

— Елена Ивановна, как вы плохо воспитываете свою прислугу! Их надо пороть за такие промахи на конюшне! — Лиззи фыркнула и вышла из салона.

— Ряд чудных перемен прелестного лица, — иронично изогнув бровь, процитировал Набоков.

Елена Ивановна, глядя на такое вопиющее — как ни крути — хамство, строго посмотрела на мужа.

— Как она вообще к нам попала? — сердито спросила она.

— Пришла вместе с князем Шаховским на собрание. Дмитрий Иванович покровительствует таким… — Набоков замялся, пытаясь подобрать подходящее слово, но я его опередил.

— Прелесть ах какая дурочка, — ответил я цитатой из какой-то переписки Тургенева.

Настя взглянула на меня с грозовой поволокой в глазах и вышла. Я тоже откланялся, поспешив догнать ее.

Но вместо Насти наткнулся на Рябушинскую.

— Рукавишников, ты что себе позволяешь? Я специально пришла сюда для встречи с тобой, по важному делу, — а твои родственники выставили меня вон! — возмутилась она.

«Не прелесть, и не дурочка, — подумал я. — Просто дура, причем набитая».

— И в чем же состоит ваше дело? — поинтересовался, помогая ей спуститься с крыльца.

— Поскольку я лишена предрассудков, то буду говорить прямо: мне нужны деньги, а получить я их могу, по завещанию, или в двадцать пять лет, и то под попечительством братьев, — она топнула ногой, отшвырнула в сторону зонтик и, с шипением, перечислила:

— Павел, Сергей, Владимир, Степан, Николай — мерзавцы, скопидомы и эксплуататоры трудового народа.

— Сочувствую, Елизавета Павловна, но при чем здесь я? — спросил у девушки в лоб.

— К сожалению, я вынуждена носить траур, соблюдать эти чертовы приличия. Но уже скоро пройдет год со смерти моего отца. Времени осталось мало, и мне нужно добраться до своего наследства раньше, чем на него наложат лапу мои опекуны. Женись на мне, Рукавишников, чтобы я могла получить свою часть наследств.

Спросил, исключительно из любопытства:

— И что же вы будете делать с такими деньгами? — наследство Рябушинского исчислялось куда более крупной цифрой, чем все владения моего деда вместе взятые.

— Это абсолютно не ваше дело, — и она откинула вуаль.

Я замер.