Глава 23

Разносчик так и ответил:

— Друзья, — и, беспокойно зыркнув по сторонам, добавил:

— Если хотите, я вас провожу. Трактир «Лондонъ».

— Да уж не надо, сам доберусь, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Кого спросить?

— К вам сами подойдут, — ответил разносчик и пошел прочь.

На крыльцо вышел молодой прислужник Бадмаева.

— Парень, присмотри за лошадьми? — попросил его.

Бурят молча кивнул.

Я направился в сторону Сенной площади. Сейчас, в тысяча девятьсот втором году, Сенная была не фасадом, а задворками Санкт-Петербурга. Трактиров здесь много, все больше в подвальных или полуподвальных помещениях.

Трактир «Лондонъ» не исключение. Он располагался в полуподвале углового дома, на стыке Московского проспекта и Садовой улицы.

Я хмыкнул, посмотрев на вывеску: иронично, ничего не скажешь! На ржавых петлях, противно скрипя на ветру, покачивалась металлическая пластина, на которой облупившейся от времени краской было написано название. Еще можно было разобрать «Трактиръ Лондонъ» — и остатки когда-то золотистого самовара рядом с сейчас почти неразличимым довольным англичанином. От англичанина на вывеске остались только усы с зубастой улыбкой и трубкой в углу рта, и непомерно высокий цилиндр, намалеванный черным.

Спустился по обледеневшим ступеням вниз, не решаясь взяться рукой за скользкие перила. Дверь, обитая старой рогожкой, отворилась с таким усилием, что показалось — не хочет впускать.

Я все же вошел. Огляделся.

Сводчатый потолок низко нависал над головами. Когда-то был побелен, но сейчас закопчен до черноты. Видимо, долгое время трактир освещался керосиновыми лампами. Сейчас горели две электрические лампы, но свет падал только на середину зала, углы оставались темными.

Оштукатуренные стены, видимо, тоже когда-то сверкали свежей побелкой, но сейчас были затерты спинами посетителей едва не до кирпича.

Опилки на полу были не свежими, их меняли раз в день, перед началом работы. Я осторожно прошел по грязному месиву к тяжелому, исцарапанному столу. Осмотрелся.

Народу много. Общий гул походил на жужжание пчел в улье. Иногда раздавались пьяные возгласы. За соседним столом спал пьяный извозчик, уронив голову в тарелку с остывшими щами.

Пахло здесь кислой капустой, мокрыми портянками и жареным луком. Мимо прошмыгнул половой с чайником в одной руке и сковородой, на которой шкворчала яичница, в другой.

Обслужив посетителя, он метнулся ко мне.

— Чего изволите? — произнес половой, ловко обходя чью-то вытянутую в проход между столами ногу.

— Чаю, — попросил его.

Половые здесь были главными людьми после хозяина. Они наливали, подавали, считали (и обсчитывали, чего уж греха таить). Буянов могли вышвырнуть из трактира, или, в минуту особой милости, могли дать в долг до завтра, правда, не забыв взять что-нибудь в залог…

Половой поставил на стол маленький заварочный чайник и рядом большой — с кипятком.

— Можем и самовар организовать, если барин пожелает, — предложил он.

— Нет, барин без самовара обойдется, — ответил ему.

— Могу расстегаев к чаю предложить, свежие, с пылу с жару, — не унимался он.

— Только чай, и можешь быть свободен, — отмахнулся от него.

Тут же подскочил другой, с подносом, на котором стояла сверкающая чистотой чашка и блюдце с колотым сахаром.

— Может, господин, на чистую половину пожалуете? — угодливо кланяясь, предложил этот половой. — Специально для вас заварили караванный чай, только позавчера из Кяхты доставили.

— Я долго не задержусь, — кивком отпуская полового.

Налил чай, отметив, что мне заварили хороший, китайский.

На стойке орал граммофон. Возле него стоял человек, менял пластинки и периодически подкручивал ручку. Из граммофонной трубы вылетали звуки «Комаринской».

Я прихлебывал чай, наблюдая за дверью. Люди входили и выходили.

Странное место для встречи с эсерами, которые находятся в подполье. Не на конспиративной квартире, не в гостинице, а здесь — в дешевом трактире.

Почему именно здесь? Не поговорить, не надавить на меня, и вообще все те методы, которые эсеры применяют для «обработки» богатых людей, здесь, в окружении мелькающих посетителей, будут бесполезны. Наверняка в трактире могут находиться филеры, которых сложно будет заметить. Странно все это.

От группы вошедших мужчин, по виду простых работников с ближайших мастерских, отделился тощий, высокий парнишка. Одетый чисто, но бедно. На голове большой картуз, не по погоде. Козырек закрывал поллица. Из-за ушей торчали пряди светлых, неровно обрезанных кудрей. Парень подошел к моему столу, сел напротив и сдвинул картуз на макушку, открывая лицо.

Я поперхнулся чаем.

Напротив меня сидела Рябушинская.

— Елизавета Павловна, это что за маскарад? — спросил ее, после того, как прокашлялся. — Не далее, как сегодня я получил от вас письмо из Женевы?..

Она улыбнулась.

Амне стало понятно, почему стало понятно, почему встречу назначили здесь. Потому что кроме Елизаветы со мной никто разговаривать не собирался. Хотя ее соратники наверняка внимательно наблюдают за нами, сидя где-то неподалеку. Страхуют на всякий случай.

— Письмо? — Рябушинская хлопнула длинными ресницами и улыбнулась. — Екатерина Константиновна его отправила, уже после моего отъезда, — Лиззи замолчала, подождала, пока моментально подскочивший половой поставит еще одну чашку, потом продолжила:

— Я уже месяц в Санкт-Петербуге.

Я молчал, разглядывая ее прежде холеные руки. Теперь они огрубели, на коже виднелись следы химических ожогов. Но когда она заговорила, я даже порадовался за сумасбродку.

— Ты знаешь, Феденька, я счастлива! Наконец-то я занимаюсь тем делом, которым всегда мечтала заниматься: борьбой за счастье народа! — восторженно рассказывала она, а я отмечал, что говорить Рябушинская стала намного тише, чем прежде. — Федор, ты не представляешь, какое это счастье участвовать в таком гигантском деле! Мы уже ликвидировали одного тирана, правда я в этом не участвовала, но в других акциях я буду участвовать непременно!

— Рад, что ты нашла себя. Но давай сразу к делу? Я зачем тебе понадобился? — задал закономерный вопрос.

— Мы вытащили много товарищей — с каторги, из ссылки. И нам нужно переправить их в надежные места за границу. На это нужны деньги, и очень много денег, — она посмотрела на меня так, будто мы по прежнему собираемся венчаться. — Я же помню, как ты меня любил, — здесь я иронично поднял бровь, но Лиззи на это не обратила внимания. Насколько я помню, она вообще не чувствовала сарказма.

— И во имя нашей любви, я прошу тебя помочь… нет! Я прошу тебя принять участие в нашей борьбе! — и замолчала, выжидательно уставившись на меня.

— Елизавета Павловна, насколько я понимаю, вы о своей «любви» позабыли в день своего побега, — напомнил ей.

— Отнюдь! Я считаю, что своим побегом я посрамила поповские предрассудки и еще раз заявила о нашей любви! Теперь мы можем жить, как свободные люди, — возразила она и тут же перешла к решительным шагам:

— Я не приглашаю тебя в коммуну, потому что ты еще нравственно не созрел, еще много в тебе темного патриархального. И ты нужен нам здесь.

«Хуже просто дуры — дура идейная», — подумал я, вздыхая. Но вслух спросил как можно вежливее:

— Для чего именно я вам нужен… гм… «здесь»?

— Как⁈ — удивление Елизаветы было таким неподдельным, таким искренним, таким возмущенным. — Для зарабатывания денег на нужды революции!

— Лиззи, я сейчас заплачу за чай, — достал портмоне, вытащил все, что там было, и положил ассигнации на стол. — Что останется, можешь забрать себе. Но — это все, что я могу для тебя сделать. Больше ко мне не обращайся.

Я встал, посмотрел в ее растерянное лицо — надеюсь, в последний раз — и покинул трактир.

И только на улице, когда возвращался к дому Бадмаева, меня пробрал смех. Однако я действительно был рад за Елизавету. Девушка приняла решение, последовала ему, и не сожалеет об этом.

Но мне с эсерами точно не по пути…

Вечером рассказал деду о встрече с Рябушинской. И о том, что мне предложил Зубатов, тоже рассказал.

— Держись от них подальше. И от той, и от другого, — строго произнес Рукавишников. — И вообще, как можно скорее собирайся и езжай отсюда.

— Дед, что я думаю, давай охрану тебе наймем? Ну не могу я тебя здесь одного оставить, хоть убей!

— Ну-ну, ты что, хочешь, чтобы я опозорился, как граф Лев Николаевич Толстой⁈ — воскликнул дед и рассмеялся. — Он нанял… точнее, жена его, Софья Андреевна, наняла чеченцев для охраны Ясной Поляны. Так сейчас все газеты это обсуждают. И было бы от кого охранять графа? Своих же мужиков боится. Тьфу! А пишет-то, пишет о них… Вот тебе и добрый барин. На публику травку-то покосить — дело нехитрое, а вот чтобы люди тебя уважали, так это ой как постараться надо. Не стану я позориться.

Вот и весь разговор.

Как не старался убедить, как не уговаривал, Иван Васильевич был непреклонен.

Утро следующего дня было обычным: прогулка с Волчком, завтрак. Потом мы с дедом занялись бумагами. В кои-то веки старик решил разобраться со старыми делами.

К двенадцати часам пополудни прибыл нотариус. Я не знал об этом, хотя с самим нотариусом знаком давно, еще с той поры, когда Рукавишников усыновлял меня, а потом составлял дарственную на Потеряевский рудник, на долю в акционерном обществе «Ленское золото», и еще на несколько других своих предприятий.

— Доброго здоровья, Филипп Андреевич! — поприветствовал его.

Нотариус был забавным человеком: весь какой-то кругленький, небольшого росточка, и говорил так же — округло, проглатывая звуки «Р» и «Л».

— И вам, Федо` В’адими’ович, и вам! — пробулькал он. — Иван Васи’евич у себя?

— Да, в кабинете. Я провожу вас, Филипп Андреевич, — предложил ему.

— Не изво’те беспокоиться, я хо’ошо знаю до’огу, — отказался он и засеменил к лестнице.

Я не стал подниматься в дедов кабинет. Встреча с нотариусом — это глубоко личное дело. Визит Филиппа Андреевича даже не удивил меня, Рукавишников вносил изменения в завещание несколько раз в год — по настроению: после скандала с Василием, после перепалки с Набоковым, да даже после того, как внук Володенька по-русски поговорил с ним. Сказал:

— Дедушка, ты у меня такой хороший!

Иван Васильевич тогда приехал в Рождествено просто счастливым, просто светился.

— Знает русский язык мой внук, знает! — размахивая руками, басил он на весь дом. — Как не пытайся на французский манер ломать русскую душу, а она не переделывается! Потому что русская!

Какая шлея зашла деду под хвост сегодня? Вроде бы все спокойно было? Или мое вчерашнее предложение нанять охрану спровоцировало мысли о смерти?

Проводив нотариуса, Иван Васильевич сообщил мне:

— Собирайся, Федя, поедем в Санкт-Петербург. Сегодня надо с твоей поездкой разобраться. И с Обручевым встретиться. Телефонировал он, что в гостинице «Северной» будет ожидать.

Гостиница «Северная» находилась на Знаменской площади, в самом центре Санкт-Петербурга и была местом очень престижным. Ресторан при гостинице никогда не знал отбоя от посетителей, завсегдатаями здесь была далеко не бедная публика.

В конце девятнадцатого века владелец гостиницы — купец Соловьев — провел грандиозный ремонт, фактически сделав перепланировку. Я даже слышал, что архитектор спроектировал номера, придерживаясь золотого сечения.

Вообще купец Соловьев был человеком с передовыми взглядами. Он надстроил дополнительные этажи, увеличив номерной фонд. Приобрел двуконный омнибус, чтобы доставлять постояльцев на железнодорожные вокзалы к отбытию поезда.

А еще он был помешан на благоустройстве. Номера поражали европейским уровнем комфорта: в некоторых из них стояло биде, было проведено не только отопление, но и имелись калориферы. Для гостей была оборудована отдельная телефонная комната. В некоторых номерах можно было увидеть пианино. Полы устелены дорогими коврами. Свежие цветы в номерах стояли в вазах в любое время года.

Не все номера были такими, конечно, можно было снять попроще и по более низкой цене. Но все равно, для того же мелкого чиновника цены в «Северной» кусались.

Но на мой взгляд роскошь здесь чрезмерная, даже немного тяжеловесная: бронзовые бра, тяжелые канделябры, зеркала в золоченых рамах.

В ресторане играл скрипичный квартет, свет был приглушен, посетителей днем в будний день было немного. Метрдотель проводил нас в кабинет и тут же, словно из воздуха, возник официант.

— Чего изволите, господа? — поинтересовался он, положив перед нами меню. — Посмею рекомендовать консоме из птицы. Так же сегодня очень удались нашему шеф-повару стерлядь в шампанском и рябчики с трюфелями…

— Давай по-простому, — прервал его гладкую речь Рукавишников, — неси-ка нам суточные щи с пирожками… А вот вторым блюдом подашь семгу.

— Десерты сегодня знатные, большой выбор муссов, суфле… — снова включился официант, но дед махнул рукой.

— Не женщины, чтобы сладким баловаться, — он скривился. — А вот бруснички и воды брусничной, пожалуй, принеси. И да, обед на троих рассчитывай, еще гостя ожидаем. Подойдет господин Обручев, проводи его к нам.

— Мигом сделаем, ваше степенство, — официант поклонился и так же бесшумно исчез.

Дед молчал, думая о чем-то своем. Я тоже не начинал разговор. Почему-то вдруг вспомнилась давняя, из моей другой жизни, статья. В ней читал, что в этой гостинице, согласно воспоминаниям Бориса Савинкова, в номерах располагалась целая лаборатория по производству бомб и метательных снарядов. Сейчас, сидя среди всей этой роскоши, я не мог сопоставить гостиницу класса люкс и производство взрывчатых веществ. Хотя понимал, что уж где-где, а в гостинице «Северная» полицейские облавы устраивать не будут. Возможно, логика в выборе такого необычного места имеется…

Обручев подошел раньше, чем официант принес наш заказ.

— Прошу прощения, задержали дела, — он поклонился Рукавишникову. — Надеюсь, не заставил вас долго ждать?

— Да полноте, Владимир Афанасьевич, мы только за несколько минут до вас прибыли, — дед указал рукой на стул. — Присоединяйтесь. Обед я заказал на всех, взял на себя смелость.

— Я здесь определил маршрут, — начал разговор Обручев, но Рукавишников остановил его.

— Ну какие дела до еды? — нахмурился Иван Васильевич. — Поедим, тогда уж и разговоры будем разговаривать. Вы же знаете, как в старые времена работников набирали? Ставили перед людьми еду и смотрели, кто как ест. Кто хорошо ест, того в артель брали. Так что не будем нарушать дедовы традиции.

— Вроде я к вам в работники не прошусь, — рассмеялся Обручев.

— Дело одно делаем, значит со-работники, — отрезал дед.

Спорить с ним Обручев не стал.

Официант вошел с подносом, расставил на столе тарелки, в центр водрузил блюдо с пирожками. Из графина налил в хрустальные стаканы брусничную воду и удалился.

Я ел с удовольствием, Обручев тоже не страдал отсутствием аппетита, а вот дед что-то сегодня был не в настроении. Он едва притронулся к щам — и все. Сидел, потягивал брусничную воду, иногда морщась от ее кислого вкуса.

— Смотрю, Иван Васильевич, вас в работники бы не наняли, — пошутил Обручев, кивнув на полную тарелку перед дедом.

— Я не из тех, кто нанимается. Я из тех, кто сам нанимает, — отрезал дед, не приняв шутку.

Но семгу дед все-таки съел, даже похвалил:

— Хороший повар, рыба во рту тает.

Уже после обеда, когда официант убрал посуду, Обручев достал карту и расстелил ее на столе, сдвинув к краю вазу с цветами и бронзовый подсвечник.

— Итак, господа, я разметил путь, отметил, где будут стоянки и где нужны продовольственные склады, — начал он.

Раздался хлопок, здание тряхнуло, где-то посыпались стекла. Послышался чей-то истошный крик:

— Пожар!!!

Мы вскочили со своих мест, бегом к выходу. У дверей в ресторан возникла небольшая давка, но метрдотель спокойно и с достоинством прекратил панику и помог гостям покинуть помещение ресторана. Мы вышли последними.

Оказавшись на улице, немного отошли от гостиницы.

Из окна второго этажа валил черный, густой дым. Тут же подъехала пожарная команда. Следом за ними появились полицейские. Еще через пять минут на носилках вынесли два тела, накрытые простынями.

С одних носилок упал в снег знакомый мне картуз с большим козырьком. Ветер поднял простыню, завернул угол, и я увидел коротко стриженные, светлые кудри Елизаветы Рябушинской.

Эх, Лиззи, Лиззи…