Глава 24

Разговор с Обручевым заканчивали в конторе деда на Адмиралтейской набережной. Насколько я помнил, этот доходный дом, на первом этаже которого находились конторы всех дедовых предприятий, в той, другой жизни после смерти старого Рукавишникова был унаследован его дочерью, Еленой. Елена Ивановна сразу же продала его Крестьянскому поземельному банку.

Прошли в дедов кабинет, обставленный согласно его вкусу — солидно, основательно. И Обручев второй раз за вечер расстелил карту.

Быстро определились с расположением складов, со списком оборудования, наметили планы на предстоящую экспедицию.

Вернувшись в Рождествено, еще раз решили свериться с картой. Анисим, который шуршал бумагами возле шкафа, выбирая нужные амбарные книги — он сводил бухгалтерию — не поворачиваясь к нам, задал вопрос:

— Склады-то к весне растащут по досочкам и гвоздикам. А про еду уж молчу, ни сухарика не останется, ни горошинки, ни фасоленки… — он тяжело вздохнул и, наконец, повернулся со скорбной миной на лице. — Не боязно без присмотра оставлять?

И, прижав к груби амбарную книгу, замер, ожидая ответа.

— Ты, Анисим, человек российский, с Сибирью незнакомый. — проговорил Иван Васильевич, не отрывая взгляда от карты. — А в Сибири, любое место возьми, законы строгие. Те законы, которые неписаные. Из чужого схрона можно взять ровно столько, сколько тебе необходимо, чтобы в тайге выжить, — дед добавил еще несколько точек по красному пунктиру предстоящего пути и только после этого поднял взгляд на Анисима. — Но если взял, то потом должен будешь возместить вдвое больше, чем взял. Это тоже закон.

Я подумал, что закон этот действует с незапамятных времен и будет соблюдаться в далеком будущем, спустя век с лишним от сегодняшнего дня.

Вдруг вспомнилась история, которая случилась на Алтае — в той жизни, что я уже прожил. Свидетелем не был, но рассказывали ее непосредственные участники. Я как раз был в тех местах в экспедиции, и слышал, как говорится, по горячим следам.

На Алтае обычно лодки для переправ через озера или реки, да просто для рыбалки, свободно лежали перевернутыми на берегу. Рядом весла, другая снасть, которая может понадобиться.

Как-то компания туристов из Москвы хорошо отдохнула в предгорьях Белухи на Аккемском озере. Полюбовались видом на гору, на лодках переправились на противоположный берег озера, а вернувшись, устроили из этих лодок прощальный костер.

Дойти успели только до ближайшего перевала. Там их встретили местные мужики и, как потом писали в соцсетях туристы: «Как вообще живы остались, не знаем. Дикий сибирский народ не понимает драйва и шуток». Били их, как мне рассказывали мужики, недолго, но сильно. Стоимость сожженных лодок заставили возместить десятикратно.

Незадачливые туристы пытались в ближайшем населенном пункте подать заявление в полицию, но там уже все знали. Москвичам ответили, что возбудят уголовное дело, и найдут несколько хороших статей — специально для них.

Сибирь не любит таких шуток. Тайга вообще шуток не понимает, а горы тем более.

— На Алтае очень часто вспоминают поговорку: «Смерть не за горами, а за плечами», — добавил я, глядя на Анисима. — А со смертью, Анисим, в игры не играют.

— Сам бы это правило вспоминал почаще, — проворчал дед, сворачивая карту. — Возьми, положи поближе, вместе с другими документами. И как в Барнауле будешь, Звереву передай, чтобы к твоему возвращению еще отчет подготовил. И чтобы на этот раз сам лично проверил все цифры!

Ехать собрался завтра, поездом до Москвы, дальше по Транссибирской дороге на Ново-Николаевск. Дед предлагал отправиться Сибирским экспрессом, но пока билеты еще не купили. Я хотел взять с собой Волчка. Однако тут возникла проблема — пускать в пульмановский вагон животное воспрещалось.

Утром, как обычно, пробежался с Волчком по парку, потом до озера. Завтрак прошел быстро, дед как всегда с утра с газетами, Анисим тут же носится с посудой и тоже как всегда во время сервировки стола и подачи блюд, в белых перчатках.

На завтрак, к моему удивлению, подали обычную жареную картошку. Тут же, на большом блюде лежало сало с прожилками мяса, порезанное толстыми кусками. Рядом лук. В тарелках поменьше грбы и квашеная капуста. Хлеб на столе был черный.

Иван Васильевич, подняв взгляд из-за газеты и заметив мое удивление, счел нужным пояснить:

— Вчера в ресторане так уши засорили все эти иностранные слова: консоме-ее, му-уу-ссс… — передразнил он вчерашнего официанта. — Так захотелось простой, русской пищи! Но если хочешь чего другого. Скажи, принесут с кухни.

Другого я не хотел. С удовольствием навернул тарелку картошки, вприкуску с салом и хрустящим огурчиком. Благословенная пища!

Но задерживаться за столом не стал, надо собраться в дорогу.

Заканчивал последние сборы, когда в комнату вошла Глафира Николаевна. Она была бледна, в глазах неподдельное беспокойство. Сняла с носа очки, зачем-то протерла стекла — один раз, потом другой. Водрузила их на нос, потом снова сняла.

— Глафира Сергеевна, да говорите уже, не томите: что случилось? — не выдержал я.

— Иван Васильевич внизу сильно ругается. Тростью машет… — она всхлипнула и умолкла.

— А по какому поводу? — уточнил я, застегивая жилет.

— За вами жандармы приехали.

Я вышел из комнаты. Действительно, грозный рык деда разносился по дому.

— Я с вашим Зубатовым поговорю еще! — кричал дед.

— Иван Васильевич, что происходит? — спросил я с лестницы.

Но когда спустился вниз и прошел к дверям, то сам увидел, что так рассердило старика. Возле дверей топтались два жандарма, стараясь встать подальше от Рукавишникова.

— Иван Васильевич, мы-то в чем провинись? — пытался урезонить деда тот жандарм, что повыше. — Служба у нас такая. Приказали — выполняем. Приказано доставить вашего внука в Департамент полиции, значит доставим. И не нам разбираться почему дан такой приказ и что от Федора Рукавишникова надобно начальству.

— Иван Васильевич, да успокойтесь, съезжу. — я попытался успокоить деда. — От меня не убудет. Ожидайте, — это уже сказал жандармам, — сейчас оденусь и весь в вашем распоряжении.

С законом в игры не играют, а с его представителями — тем более. Но я понимал, что Зубатов отыгрывается за разговор у Бадмаева и мой решительный отказ от сотрудничества.

— Дед, ты не волнуйся. Скорее всего, дело во вчерашнем взрыве. Будут опрашивать как свидетеля, — я попытался успокоить Рукавишникова.

Но он стрелянный воробей, его на мякине не проведешь.

— Тогда бы телефонировали, и меня бы тоже пригласили. Вот что, Федор, ты езжай, а я сейчас поговорю с кем нужно, и сам подъеду на Гороховую, — и он быстро направился в телефонную комнату.

Я вышел к жандармам, спокойно сел в их сани. Подумал, что как-то не ожидал от Зубатова, проявлять мстительность в мелочах.

Но я ошибался, Зубатов был не при чем. Меня провели к молодому человеку в штатском платье, с холеным личиком и ухоженными усиками.

— Ротмистр Спиридович, — представился он. — Проходите, присаживайтесь, Федор Владимирович.

Он сделал широкий жест в направлении жесткого, неудобного стула. Я сел, облокотиться на спинку стула не рискнул — еще равалится.

— Чем могу быть полезен? — спросил сухо.

— Можете, Федор Владимирович, и будете полезным, поверьте моему опыту! — жизнерадостно сообщил ротмистр.

Я внимательно смотрел на Спиридовича. Из молодых, да ранних, карьерист в хорошем смысле этого слова. По головам не пойдет, но своего шанса не упустит.

— Нам стало известно, что вы после скандального побега вашей невесты Елизаветы Рябушинской из-под венца… — тут он запнулся и добавил:

— К сожалению, вчера скончавшейся. Впрочем, вы сами присутствовали при ее обнаружении на месте взрыва. Но вернусь к нашему вопросу. Нам известно, что вышеозначенная Елизавета Рябушинская пыталась ввести вас в круг террористов-бомбистов, называемых так же социалистами-революционерами. Нам так же известно — это я подчеркиваю особо — что вы категорически отказались участвовать в противоправных действиях. Это весьма похвально! Вы поступили как верный подданный нашего Государя Императора, — он повернулся к портрету Николая Второго.

— Давайте без этого пафоса, — я поморщился. — Переходите сразу к делу.

— А если сразу к делу, то сейчас я вам покажу фотографические карточки, и вы попытаетесь вспомнить, имели ли вы возможность видеть этих людей.

Он медленно стал выкладывать фотографии, по одной в ряд. Я внимательно смотрел.

Видел ли я этих людей? Конечно, видел — в интернете, когда читал статьи о революции тысяча девятьсот пятого года…

— Вы знаете, у меня плохая память на лица. Пожалуй, только если вот эту даму узнаю, — и я указал на фотографию Брешко-Брешковской.

Она сейчас в Женеве, об этом упоминала Елизавета, да и Евгений Азеф наверняка доложил о том, что я был в номере гостиницы во время той облавы не только с Рябушинской. Так что нет смысла скрывать и вызывать лишние подозрения.

— Больше никого? Нам известно, что к вам подходил под видом разносчика один из террористов, — с нажимом произнес ротмистр.

— Подходил, да, но не упомню, не обессудьте, — я пожал плечами. — Мало ли этих разносчиков шныряет по улицам?

— И все-таки, — продолжал «дожимать» меня Спиридович, — посмотрите еще раз. Вот этого господина нигде не замечали? — и ткнул пальцем в фотографию в середине ряда.

Я усмехнулся: узнать Гирша Исааковича (или, на русский лад, Григория Андреевича) Гиршуни не составило труда. Я поднял взгляд на Спиридовича.

— Нет, господин Спиридович, впервые вижу.

— Очень жаль, очень жаль, — пробормотал Спиридович и тут же добавил уже со своей обычной жизнерадостностью:

— Нам известно, что Гиршуни очень вами интересовался и не исключено, что он на вас выйдет еще. Вы уж не обессудьте, но такова служба… В вашей предстоящей поездке за вами будут наблюдать филеры. Как это не прискорбно, но сами понимаете, что любая возможность заарестовать Гершуни для нас очень важна. Это самый опасный человек в Российской Империи на сегодняшний день.

— У вас все? — спросил я, наплевав на вежливость.

Спиридович встал, я тоже.

— Да, это все, что я хотел от вас узнать, — и Спиридович протянул мне руку.

Я проигнорировал жест. Ротмистр усмехнулся, но было понятно, что оскорблен. Эх, умею я наживать себе врагов на ровном месте…

— Для подобного разговора не стоило присылать за мной жандармов. Достаточно было бы телефонного звонка, я бы сам приехал, — сказал ему и, не прощаясь, вышел.

Крикнул было, извозчика, но тут к крыльцу подкатили сани деда. Видимо, выехал сразу после телефонных разговоров, следом за за жандармами.

— Федор, давай рассказывай подробно, о чем там с тобой разговоры вели? — строго спросил он, когда я уселся рядом.

— Иван Васильевич, все в порядке. Как вы и предполагали, разговор о вчерашнем взрыве в гостинице. И основные вопросы про Елизавету Рябушинскую, Царствие ей Небесное.

— Очень я сомневаюсь, что Елизавета Павловна попадет на небеса, скорее уж в аду окажется, с ее-то грехами, — сердито проворчал дед и тут же добавил:

— Прости Господи мя грешнага! — и перекрестился.

— Дед, тут вот что хочу попросить… — я замялся.

— Говори, чего уж, — подбодрил Рукавишников.

— За Настей, пока буду в отъезде, присмотри, пожалуйста? — попросил его.

Кто знает, сколько продлится поездка, и волновался за девушку не зря. Ее вечерние походы в больницу, хоть она и рядом с Общиной, все равно беспокоили.

— Кто о чем, а ты о бабах, — рассмеялся дед. — Но знаешь что, внук, после твоей придурошной Лиззи, Настасья мне ангелом кажется! Умная девушка — это так приятно. Особенно понимаю это, когда вспоминаю Елизавету Павловну, земля ей пухом.

Передумал ехать с пересадкой в Москве. Дел особых там нет, и терять время не было смысла. Волчок брал с собой. Полезно будет в родном лесу побегать, да и засиделся он тут, в вольере. Две прогулки в день, реже — три для такого пса недостаточно.

Вечером, отправляясь на вокзал, заехал к Насте.

— Волчок! Хороший мой! Умный песик! — она присела рядом и тискала пса, запуская пальцы в густую, лоснящуюся шерсть. Волчок отворачивался, но по морде видно было, что ему приятно. Иногда взмахивал хвостом. Потом не выдержал и ткнулся мордой в Настину юбку.

— Настя, ты Волчку больше рада, чем мне, — пошутил я, но она восприняла мои слова серьезно.

— Глупо к собаке ревновать, — фыркнула девушка. — Собак все равно больше любят, чем людей, — посмотрела на меня грустными-грустными глазами и тихо добавила:

— Наверное, потому что собаки тоже больше любят, чем люди…

— Я не умею говорить о любви, Настя, — помог ей встать и не стал выпускать ее ладони из своих. — Но вот здесь, — прижал ее ладонь к своей груди, — все есть.

Она выдернула руку, сунула ее в муфту, потом посмотрела мне в лицо и попросила:

— Федя, ты там береги себя.

— Настя, давай пока меня нет, поживешь в Рождествено? — предложил ей. — Ну что тебе в одной комнате с тремя соседками ютиться, когда можешь спокойно жить в большом доме? Там и прислуга, и забота о тебе будет.

— Я сама привыкла сама о себе заботиться, а вот к прислуге, напротив, не привыкла, — девушка усмехнулась.

А мне вдруг подумалось, что я-то как раз к прислуге привык за эти три года. Как-то сейчас считаю это само собой разумеющимся.

— Может, все-таки поедешь к моему деду? — спросил еще раз.

— Нет, — она мотнула головой.

Потом прижалась ко мне и попросила:

— Возвращайся скорее, Федя. Я буду ждать.

И быстро побежала к ступеням…

Уже сидя в купе, я смотрел на мелькающие огни засыпающего Санкт-Петербурга, я думал о Насте. Девушка сильно изменилась за то короткое время, что живет здесь. Она стала по-другому говорить, все меньше просторечных слов проскальзывает в ее речи. И ведет себя иначе. Заметил, что старается подражать Елене Ивановне. Зря она это, конечно. Но — не мне судить. Хотя с другой стороны вбила же себе в голову, что недостаточно хороша для меня…

Волчок ткнулся в руку и я, рассмеявшись, встал. Выдвинул вторую кровать, расстелил постель и похлопал ладонью по одеялу.

— Волчок, у тебя царская лежанка! Купе мы полностью выкупили, так что едем с комфортом, — я подозвал Волчка.

Волкособ подошел. Обнюхал кровать и зарычал.

— Не хочешь, я не настаиваю, — сказал ему и завалился на кровать сам.

Получить разрешение для провоза собаки в пульмановском вагоне практически невозможно. Рукавишников специально звонил министру путей сообщения Хилкову, чтобы тот дал указание не препятствовать провозу животного в поезде.

Купе в пульмановском вагоне было просторным, с отдельной спальней и второй комнатой, своего рода гостиной. В гостиной стояли стулья, небольшой диванчик, столик, зеркало и рукомойник. Ванная, душ и туалет в вагоне тоже были, и содержались в идеальной чистоте.

Вагон покачивался, но шел очень мягко. Колеса мерно стучали, усыпляя. Я провалился в сон и к утру выспался так хорошо, как не высыпался в своей кровати в Рождествено.

Кстати, еще в прошлой жизни, давно заметил за собой эту привычку: сплю на твердой земле в спальнике — в палатке или без; сплю в самолетах или на вокзалах в неудобных креслах, буквально за час-полтора полностью восстанавливая силы; сплю в поезде, стоит только застучать колесам. Но вот в доме, под крышей, на своей кровати не могу заснуть. И чем мягче и пышнее подушка, тем хуже мне спится.

Сколько раз спорил с Глафирой Сергеевной по поводу того, что экономка постарается то подстелить перину вместо твердого тюфяка, то попытается подсунуть пуховую подушку.

Утром Волчок стащил с меня одеяло. Я рассмеялся, потрепал его по голове и вскочил на ноги. Размялся, поприседал. Быстро умылся и привел в порядок одежду.

Волчок пританцовывал рядом.

— Подожди, друг, — я глянул на часы, — скоро Москва, я тебя выведу, пока поезд стоять будет.

Златоглавая сейчас была не такой огромной, какой я ее помнил, но все равно впечатляла большим количеством народа. Толпы людей на улицах, не смотря на ранний час, трамваи, конки, сани — казалось, яблоку негде упасть. Поезд давно сбавил скорость и теперь едва тащился сквозь Москву.

Я вышел в тамбур и подождал, пока состав полностью остановится. Подождал кондуктора и, только открылась дверь, спрыгнул на платформу вслед за Волчком.

Пассажиры, спешащие попасть в вагон, расступились перед волкособом. Даже не смотря на то, что Волчок был в наморднике, люди все равно пугались. Кто-то в толпе даже завизжал.

Я быстро покинул платформу, прогулялся с Волчком на небольшом пустыре рядом с вокзалом. Дождавшись, пока он сделает все свои дела, тут же вернулся с ним в вагон.

В купе запустил его первым. Волчок встал на пороге, шерсть на загривке вздыбилась, верхняя губа дрогнула, обнажая острые клыки. Волкособ зарычал, встал в стойку и, прижав уши к голове, посмотрел на меня.

Я хлопнул ладонью по бедру, давая команду «Рядом» и протянул руку к пиджаку, висевшему сбоку от входа, нащупав в кармане револьвер.

Тихо ступая, подошел к двери на вторую половину купе и отодвинул ее.

На второй кровати, которую не стал занимать Волчок, сидел незнакомый мне человек.