Глава 26

В избушке первым делом затопили печь. Видно, кто-то совсем недавно останавливался здесь, угли в печи лежали горкой и были еще горячими. Возле печки — небольшая поленница наколотых дров, береста на растопку. Вода в ведре на скамье. Вдоль стен еще несколько широких скамей. В центре небольшой комнаты стол — в аккурат вместился между лавок. В углу сундук, длинный, на нем навалены горой тулупы, старая овчина.

Лавки были широкими, скатка из одеял на каждой. Из посуды минимум — несколько глиняных мисок, ножи и ложки — деревянные. В красном углу икона Божьей матери. Охотник и его сыновья перекрестились, я тоже. Подумал, что уже делаю знамение на автомате, входя в любую деревенскую избу. Привык за эти годы. Церковь тоже посещал, но больше по необходимости — из-за деда.

Один из сыновей Ильи сразу же бухнул на печь чайник и рядом поставил котелок. В котелок тут же бросили вяленого мяса и крупы. Сверху Илья положил замерзшую краюху хлеба, чтобы оттаяла.

Скоро мы сидели за столом, уминая нехитрый обед. К каше на стол выложили шмат сала, порезав крупными кусками и головку чеснока. Ели молча, сосредоточенно, быстро. Разварившаяся гречка с кусками соленого мяса показалась мне невероятно вкусной. Еще слегка подмороженный хлеб хрустел на зубах, но от него шел тот неповторимый, кислый дух, какой бывает только у настоящего ржаного хлеба.

Один из сыновей подскочил, достал из заплечного мешка сверток и, положив на стол, аккуратно отогнул края вощеной бумаги. Белый круг замороженного молока сразу начал подтаивать в тепле, и парень поискал глазами миску побольше, чтобы переложить.

— Ты что, Иван? После сала и чеснока молоко пить собрался? Пронесет. Зачем вообще его брал? — проворчал отец.

— Да мамка сунула, а я сейчас вспомнил, думаю, оттает — потечет, весь мешок потом на выброс. А там у меня сухари. И порох припас, — оправдываясь, объяснил Иван.

— Лучше б ты мозгов припас, — вздохнул отец. — Ну что столбом стоишь? Вон нож, наколи кусками да сложи в любую посудину.

Иван хлопнул себя по лбу:

— Твоя правда, батя. Я что-то не сообразил!

Он быстро отколол несколько кусков молочного льда, сложил в одну миску, остатки кое-как затолкал в другую.

Я, кстати, научился различать сыновей Ильи Евдокимовича. Сидя напротив за столом, хорошо рассмотрел их.

Иван, старший, имел более серьезный вид, и нос его был гораздо крупнее, чем у братьев, с небольшой горбинкой. У среднего — Кузьмы — не сходила с лица ухмылка. Его брови не нависали над глазами, как у братьев, а высокими, ровными дугами шли от переносицы к вискам. А младший, Пахом, сняв шапку, сразу стал похож на взъерошенного воробья, готового броситься в драку. Он то и дело задирал братьев, пока отец не стукнул ложкой по столу.

— Илья Евдокимович, а что вы про тайгу говорили? Начали о том, что люди пропадать стали, да буран помешал закончить, — спросил я охотника, когда доели кашу и сидели с кружками, прихлебывая чай. — Расскажете?

— Да чего ж не рассказать? Расскажу, — Черных стряхнул крошки с окладистой бороды и поставил на стол кружку. — Дело, значится, такое… Сперва, когда Зинаида, жена Серафима Бодянова, из леса не пришла, никто еще ничего не подумал. Мало ли, заплутала баба, в болото влезла, или волки загрызли… Хотя искали четыре дня, не нашли. Тогда еще никто тревогу не забил, дело житейское. Бывает три-четыре раза за лето-осень. То старуха какая в лесу помрет, то кто из ребятишек один в тайгу убежит, да поминай потом, как звали. Потом мужики дрова заготавливали — все шесть человек как сквозь землю провалились. Топоры, пилы нашли, а людей нет. Сам ходил искать — котел над потухшим костром висит, в котле похлебка, тоже остывшая. Тут же заплечные мешки с хлебом и другой едой — все брошено. Странно тогда стало, и страшно, чего уж греха таить. Но когда охотники — люди бывалые, которые лес знают, как свои пять пальцев, и на медведя ходили, и на волка, а тут пропадать начали, тогда-то уж совсем непонятно стало. С собаками искали…

— Нашли? — спросил я.

— Какой там! Так-то охотники хорошие, идут — сучок не переломят, ветку с места не сдвинут. Жука, пса одного из пропавших — Яшки Титова — нашли. Сидит на одном месте и воет. По этому вою-то и вышли на их стоянку. Рядом кострище потухшее, мешки заплечные и фляга. И все. Дальше ни следов, ни крови или еще какого намека на смертоубийство — ничего нет. Вот были люди, да вдруг в воздухе растаяли!

— Бать, то нечистая сила шалит, — прошептал средний сын Ильи, — вот те крест, — он перекрестился, — правду говорю! В лесу своими глазами видел, мертвецы из-под земли лезут…

— Это точно, вот прям пальцы торчат, синие, с ногтями, — поддержал брата Кузьма. — То будто рука вылезла, то будто мертвяк ногу высунул из-под коряги.

— А вы и в штаны наложили, — хохотнул младший. — Я те пальцы скока разов выкапывал — нет там мертвяка, только что пальцы и есть. Поди грибы какие поганые, — Пахом, сам того не зная, выдвинул правильную версию.

— А все одно нечистая сила… Или леший балует, — отмахнувшись от Пахома, поддержал старшего сына охотник. — Люди-то так и пропадают. Как-то бабы за ягодой ходили, втроем. Брусника знатная в прошлом годе уродилась, так вернулась одна. Глаза бешеные, орет дурниной. Едва в чувство привели. А уж что она понарассказывала, так то вообще ни в какие ворота не лезет, — Черных отхлебнул чая, снова поставил кружку на стол и обхватил ее, согревая пальцы.

— Иван Евдокимович, не томите, — попросил охотника.

Черных усмехнулся в бороду и продолжил:

— Говорит, набрали брусники, назад уже вертаться собрались, как вдруг в тайге тихо стало, как в гробу. Птицы враз смолкли, комары — и те зудеть перестали. А что слышно, так того не должно было слышаться. Вроде как дите плачет и баба что-то говорит, вроде как успокаивает. Потом мужской голос и треск сучьев в костре. Даже дымом потянуло. Но две-то побежали вперед, может, чем помочь надо. А Зинаида замешкалась, ягоду из туеска в корзину пересыпала, а как разогнулась, так и обмерла сразу. Подружайки-то ее метров десять отбежали по поляне и пропали — вот прям посредине открытого места. А воздух рябью пошел, будто светляки налетели, только днем и посверкивают. Она под ноги посмотрела, а там эти пальцы мертвяка вылезли, да прям к ее ногам тянутся. Баба с перепугу завизжала, да так и до деревни с визгом неслась, сломя голову. До сих пор заговаривается.

— Ага, с перепугу, — прыснул Пахом. — А корзины-то в лесу не оставила. И свои приперла, и те, что ее соседки набрали, тоже. Как рук-то хватило?

— Грех над чужим горем смеяться, — отец строго посмотрел на младшего сына.

— Так я не над чужим горем смеюсь, а над чужой жадностью. Это как же жаба давить должна, чтобы с такого перепугу не забыть про дармовщинку? — ухмыльнулся Пахом.

— Не того сына я Кузьмой назвал, — вздохнул Черных. — Все б тебе шутить да веселиться. А вот ты что хошь говори, а теперь, как кто заметит, что пальцы те из земли лезут, так место это десятой стороной обходит.

— Вообще-то те пальцы — обычные грибы, — заметил я. — Ксиллария — если по-научному сказать. Ничего в них страшного нет, но не съедобные, в пищу их употреблять нельзя.

— Да кто ж такую погань в рот добровольно потащит? — пробормотал Кузьма и сплюнул. — Как вспомню, так сразу противно делается.

Старший, Иван, ничего не сказал, но я видел, как его передернуло, видимо, живо представил подобное «кушанье».

Я как-то видел ксиларию, и не один раз — в своей прошлой жизни. Действительно, на вид гриб омерзительный. Незнающий человек может перепугаться, тут не спорю. Но росли эти грибы в основном в европейской части страны, и то редко. О том, чтобы они появились на Алтае, раньше я не слышал.

— Соседей-то выручать надо, что думаешь, Илья Никодимыч? — я кивнул на глухую стену избушки, за которой устроили стоянку незадачливые путники. — Замерзнут ведь. А до избушке в такой круговерти и захотят добраться — не доберутся. Уйдут в другую сторону, считай все — покойники.

Черных встал, достал из дорожного мешка веревку и крепко завязал на поясе.

— Парни, вы со мной, а вы, Федор Владимирович, здесь обождете, — распорядился он.

— Ну нет, пусть лучше кто-то из твоих сынов останется, — я встал, накинул свой легкий тулупчик, нахлобучил на голову меховую шапку и крепко завязал тесемки длинных меховых «ушей» под подбородком.

Потом достал из своего багажа такой же моток веревки, один конец обвязал вокруг талии, другой, размотав моток, привязал к ручке двери. Черных сделал то же самое и шагнул за порог, в снежную круговерть.

Волчка звать не стал, бесполезно. В темный буран животные забиваются в норы, берлоги, под коряги — ищут любое укрытие, лишь бы не оказаться один на один с пронизывающим ветром.

Ветер был такой силы, что сбивал с ног. Видимость и без того нулевая, еще и лицо залепляло снегом так, будто кто лопатой его подкидывал. Сквозь вой ветра я с трудом расслышал стук — такой, каким созывают рабочих на руднике во время обеда: стучали металлом о металл.

Черных шел рядом, сгибаясь, чтобы легче было продвигаться сквозь буран. Он махнул рукой в сторону звука. Полотнище палатки кружилось темной птицей неподалеку, то падало на снег, то взлетало, подхваченное очередным порывом ветра.

Незадачливых путешественников мы нашли метрах в десяти от избушки, рядом с завалившимся на бок автомобилем. Автомобиль занесло снегом наполовину, из сугробов торчало переднее колесо с прикрепленной к нему лыжей и задняя гусеница.

Людей отыскали рядом. Они пытались откидывать снег, устанавливая запасную палатку, но ветер рвал полотнище из рук. Черных заматерился. Я стянул зубами рукавицу и с трудом развязал узел на поясе. Кое-как, утопая по пояс в снегу, добрался до перевернутого автомобиля и привязал веревку к дверце.

Илья дернул одного за воротник дохи, привлекая внимание. Человек заорал от неожиданности.

— Что ж ты, тетеря-етеря, творишь-то? Замерзнешь тут к чертям собачьим, — сказал он и сунул ему в руки веревку. — Перебирай давай, иди. Вон там изба, и махнул рукой.

Но идти тот уже не смог. Начал заваливаться на бок, крепко сжимая в руках огромный баул.

— Да растудыть тебя поленом, — выматерился охотник, взвалив человека на плечо — вместе с его баулом. — Федор, ты как? Сам справишься? — крикнул он мне.

— Иди, вон, смотрю, твои сыны подходят, — я кивнул на темные силуэты парней, которые медленно двигались вдоль натянутой веревки.

Сильный порыв ветра едва не сшиб с ног. У человека с палаткой вырвало полотнище и унесло в снежную темь. Я схватил того, что был ближе ко мне, за рукав дохи и подтянул к веревке. Он посмотрел мне в лицо, понял без слов, схватился за веревку и начал медленно продвигаться навстречу смутным теням. Хотел уже отправиться за ним, но стук не прекращался. Стучали возле автомобиля. Наклонился, сунул руку в снег и нащупал тело. Вытянул из сугроба еще одного человека, облепленного снегом так, что не видно лица.

Тут подоспели сыновья охотника.

— Кузька с отцом первого к избе повели, — прокричал мне в самое ухо один из них, кажется, Пахом.

Иван закинул руку замерзающего человека себе на плечо, тот разжал пальцы и выронил гаечный ключ, которым только что стучал по днищу автомобиля.

Кузьма подхватил ключ на лету, сунул за пазуху. Он встал с другой стороны и обхватил несчастного за талию, закинув себе на плечо его другую руку.

— Веди, — прокричали мне и я первым, держась одной рукой за веревку, второй за доху какого-то из сыновей Черных, стал медленно продвигаться вперед.

В избушку ввалились минут через пятнадцать, но они показались мне вечностью.

Илья Евдокимович уже раздел пострадавшего, того, которого принес на своих плечах в избу, теперь растирал его побелевшие пальцы ног шерстяной ветошью. Руки пострадавший тер сам — такой же шерстяной тряпкой, кажется, чьей-то драной рукавицей.

Второй «гость» сидел на скамье, спина была прямая, плечи расправлены, голова гордо поднята. Я узнал его — тот самый «истинный ариец», встреченный мной в пассаже, в компании Фильхнера.

«Найденыш» Ильи Евдокимовича почти очухался, а вот тот, которого откопали из-под снега, приходил в себя очень долго. Его так же растерли, накрыли всеми одеялами, какие были в избушке и оставили приходить в себя.

— Ошшень карашшо, ви нас находийт. Я вас нанимайт, — резким, каркающим голосом проговорил новый постоялец нашей избушки.

Я обернулся к нему, удивленно поднял брови и поинтересовался:

— Как-то вы легкомысленно выехали зимой неподготовленными к такой сложной дороге. А господин Фильхнер там остался? У машины, господин… — я сделал паузу, давая немцу возможность представиться.

— Барон Ганс Вольфганг фон Рихтгофен, — соизволил назвать свое имя чванливый немец. — Герр Вильгельм Фильхнер ехайт ф тругой сторона. Мы с ним фстретчатся ф Тшугушак. Весной, но фас этто не есть касайтца.

Не смотря на передрягу, в которую попал его маленький отряд, надменность с лица «истинного арийца» не пропала. Он вел себя так, будто весь мир ему должен.

— Да ты, друг ситный, не барон, а баран, — сердито проворчал Черных. — Эт надоть было дутумкаться, за избой лагерем встать? В избу что, мозгов не хватило, зайти?

— Стесь не есть карашшо, стесь есть такой грясь, — и немец указал пальцем на паутину в углу.

— Ишь, какой привередливый. А сгинуть в темном буране — это всем на радость? — не мог успокоиться Илья Евдокимович.

Он налил в кружки чай, поставил перед замерзшими немцами. Тот, что лежал на лавке, завозился, выполз из-под одеял и, сунув ноги в унты, добрел до стола. Тяжело опустился на лавку и застонал. Вытягивая ноги. Но тут же схватил кружку, поднес к лицу и, стуча зубами, стал шумно отхлебывать.

Пахом сполоснул миску, щедро навалил каши с солониной и поставил перед ним. Протянул деревянную ложку. На ложку немец какое-то время смотрел с искренним удивлением, потом взял, зачерпнул каши и, прежде чем отправить в рот, широко улыбнулся.

— Данке шон, — поблагодарил он.

— Господин барон будет есть? — поинтересовался я, придержав руку Пахома со второй тарелкой.

— Нихт, нихт, — помотал головой барон и быстро заговорил на немецком, закончив фразу словами:

— Шнелль, шнелль!

Немец с саквояжем тут же подхватился, суетливо раскрыл его, достал пачку галет и банку консервов. Так же на столе перед бароном появилась серебряная фляжка и небольшой кожаный несессер.

— Ты-то сам сядь, поешь, — предложил суетящемуся немцу сердобольный Илья. — Промерз до костей, а еда сил дает.

— Нихт! Карл есть мой слюга, — надменно заявил Ганс Вольфганг. — Он не имейт права есть еда, пока хоспоттин не обедайт.

Тот, что вылез из-под одеял, на минуту отвлекся от каши, что-то коротко бросил на немецком и барон, как это ни странно, сразу замолчал. Он самостоятельно открыл консервы, достал из несессера ложку и тщательно протер ее белоснежным носовым платком. Налил из фляги в крышечку, которая по совместительству была маленькой стопкой, немного коричневой жидкости, выпил, и только потом приступил к еде.

Карл закрыл баул, как-то бочком придвинувшись к столу, взял тарелку с кашей. Сел на лавке и ел быстро, как-то даже воровато оглядываясь на барона. Но уже было понятно, кто в этой тройке главный.

Я рассматривал третьего немца. Он сидел в толстом свитере ручной вязки, в жилете, подбитом мехом. Ел спокойно, аккуратно, иногда поднимал взгляд от тарелки и улыбался — открыто, располагающе. На вид ему было лет сорок, лысый на полголовы, глубокие морщины от ноздрей к губам, две глубокие борозды морщин от бровей, поперек лба и небольшой, но заметный шрам на скуле. Тертый калач, сразу видно, и его показная доброжелательность меня вовсе не обманывала.

Была еще одна деталь, на которую я в первую очередь обратил внимание. На мизинце улыбчивого путешественника поблескивала серебряная печатка с рубином, на котором черной эмалью был нанесен череп, кости под ним и буква «G».