Глава 27

Присмотрелся к знаку на кольце. Буква, которую принял за латинскую «G», при более внимательном рассмотрении оказалось, скорее, руной. Я спросил:

— Что это значит?

Немец взглянул на меня исподлобья и пояснял:

— Руна «Зиг». Солнце. Только солнце бывает обычное, и бывает черное. Эта руна обозначает черное солнце.

По-русски он говорил чисто, почти без акцента, разве что путал ударения. Закончив есть, немец отодвинул миску, положил в нее ложку и, аккуратно смахнув на ладонь крошки, ссыпал их в грязную посуду.

— Миллер, — представился он, глядя мне в глаза прямо, без какого либо выражения.

— А по имени? — уточнил я.

— Миллер, просто Миллер, — ответил он тем же равнодушно-бесцветным тоном.

Барон Рихтгофен что-то быстро застрочил на немецком. Миллер посмотрел на него и осадил:

— Думкопф.

Перевод этого слова я знал: дурак, тупица, бестолочь.

— Как-то вы невежливо, все-таки ваш спутник — барон, — заметил как бы между прочим.

— Мой спутник бастард, — отрезал Миллер, совершенно не заботясь, какие чувства вызовут его слова у Рихтгофена.

Мне даже стало интересно, кто такой на самом деле этот лысоватый, жесткий человек, если спесивый «истинный ариец» ничего не ответил, а просто отвернулся к стене и замолчал, обиженно сопя.

— Что означает «черное солнце» у оккультистов и эзотериков? — поинтересовался я.

— Черное солнце… — немец откинулся спиной к стене, расслабился и впервые посмотрел на меня с интересом. — Оно светит под землей и дарует силу, равную силе богов.

— Во загнул! — старший Черных усмехнулся. — Под землей — ад, там черти грешников сковородки лизать заставляют.

Миллер не то, что не снизошел до ответа, но даже не взглянул на охотника.

— Господин Рукавишников, — обратился он ко мне, — ваш вопрос есть правильный. Черное солнце дает смерть личного «Я», и рождение… — он поднял руку, пощелкал пальцами и, вспомнив слово, продолжил:

— Трансформация! Духовное возрождение, высшее развитие.

— Позвольте вопрос, господин Миллер? — я не стал ждать, пока он ответит. — Вы отправились в такой путь на автомобиле. Без проводников. Такой риск в дальней дороге зимой не оправдан. Горы шуток не любят.

— У нас есть прекрасная карта Генерального штаба. Нам сказали, что дорога до вашего рудника хорошая, прочищенная. А в горы нам не надо, у нас там нет интереса, — ответил немец.

— Позвольте поинтересоваться, что вам понадобилось на моем руднике? Спросить позволения посетить мою собственность — это элементарная вежливость, — я смотрел на Миллера прямо, но взгляд то и дело соскальзывал к шраму на его скуле.

— Мы разговаривали с господином начальником Горного округа, он дал разрешение на проведение рекогносцировки для будущей экспедиции, — безразлично сказал Миллер.

— Экспедиции на мой рудник? — уточнил я.

— И это тоже. Андреас Беэр, который провел полную ревизию того, что ему досталось в управление после Демидовых, очень подробно изучил все рудники на Алтае. Особо отметил заброшенный рудник возле деревни Потеряевка. Его секретные дневники были переданы братьям. И на вашем руднике есть знак черного солнца. Цель нашей поездки — увидеть это своими глазами и убедиться, что ошибки нет. Мы уже должны быть на месте, но — погода сошла с ума, — и Миллер посмотрел в окно, где за стеклом стояла белая пелена снега.

— И вы надеетесь достичь просветления, просто посмотрев на старые символы? — я усмехнулся.

Говорил он, конечно, гладко, но я не верил ни одному слову Миллера. Пожалуй, правду он сказал только упомянув секретные дневники Беэра. Чтобы масоны полезли зимой в рудничные подземелья, нужна более весомая причина, чем подготовка к экспедиции. Но Миллер вдруг оскорбился, он принял мою усмешку на свой счет.

— Я вижу ваше недоверие, — немец подался вперед, положил руки на столешницу и наклонился ко мне, — но вы ошибаетесь, если думаете, что мы раздаем истину всем подряд. То, что скрыто — скрыто не людьми, а высшими силами. А подсказки в символах, которые предназначены для просвещенных, не для профанов.

Он помолчал, я уж подумал, что тема закрыта, но нет — продолжил:

— У людей нет никаких своих истин. Есть только знаки высших существ, которые не просто общались с высшей силой без посредников, но и сами обладали этой силой. Они видели не вещи, а их сущность. Для нас справедливость решила иначе: мы лезем к блаженству через тьму.

— Тьфу, идолопоклонник, — тихо сказал Черных и перекрестился.

— Вот, об этом я говорю: слепота душевная, — и Миллер снова закрылся, дальше говорил безразлично, отстраненно:

— В Библии есть замечательные слова… — здесь он запнулся, снова пощелкал пальцами и с трудом перевел на русский язык:

— Свинья бусы не кушать.

— Вольные каменщики всегда отличались некоторой грубостью, но спишу это на вашу преданность идеалам, — я посмотрел ему в глаза. — Я не буду препятствовать вам в посещении рудничного комплекса, но вы можете там заблудиться, поэтому с вами пойдет опытный человек, знающий расположение всех галерей.

— Премного вам благодарен, — Миллер вежливо склонил голову.

Барон Рихтгофен перестал обижаться, повернулся ко мне и, жутко коверкая слова, рассыпался в благодарностях:

— О, коспоттин Рукаф-фитчникоф! — он всплеснул руками, вскочил на ноги. — Ви есть велик-котушны! Снак чорный солнце тут, ф Алтайский гора — эт-то есть чут-то!

— Хайт даль мауль, — жестко приказал Миллер.

Ганс Вольфганг фон Рихтгофен замолчал, лицо его перекосила гримаса ненависти, но он, с трудом погасив гнев, процедил:

— Я есть сын Фердинанд фон Рихтгофен. Мой отец есть признать меня… — начал он, но продолжать не стал — посмотрел на Миллера с презрением и, склонив голову, сел на скамью.

Рихтгофен подчинился, но я понимал, что рано или поздно конфликт вырвется наружу. Даже незаконнорожденный, Ганс все-таки был бароном, признанным сыном великого географа.

Я вспомнил, кто его отец: барону Рифтгофену в университете была посвящена вводная лекция по геоморфологии.

Черных и сыновья при немцах не разговаривали, перебрасываясь фразами только по делу.

— Кузьма, Пахом, коней распрячь надо, — напомнил Илья Евдокимович.

Я встал, тоже натянул доху.

— Пойду с ними, Волчка накормлю, — я положил в миску пару поварешек каши. — Да и небезопасно к моему багажу при нем подходить, — ответил на вопросительный взгляд охотника.

Иван тоже начал вставать, но я махнул рукой:

— Сами справимся, останься с отцом.

До навеса дошли по веревке. Волчок встретил спокойно, с достоинством подошел к миске, начал есть.

Кузьма с Пахомом быстро управились с лошадьми, задали еще сена, налили в поилку воды из бочки, которая стояла тут же.

— А буран-то стихает, — заметил Кузьма.

— Да не, это так, кажется, — возразил ему брат. — Щас чуть поутихнет, а потом как рванет с двойной силой. Поспорить готов, до утра здесь просидим!

Пахом не ошибся. Стихия свирепствовала всю ночь. На рассвете внезапно, будто кто щелкнул выключателем, стих ветер.

Я подошел к дверям, открыл их и в комнату сразу вывалился сугроб. Взял лопату, скидал снег наружу и попытался прочистить дорожку до навеса. Навстречу мне вылетел Волчок. Вот уж кому сугробы не мешают совершенно!

Немцы вылезли из избушки уже когда мы были готовы выдвинуться в путь.

— Господин Миллер, — обратился я к человеку со шрамом, — мы сейчас пришлем к вам людей с Потеряевки. Помогут откопать машину и путь пробьют. На руднике тоже распоряжусь, чтобы вам дали проводника и всячески содействовали в ваших поисках.

О том, что пронырливые немцы могут наткнуться на тот забой, которым мы с Иваном Васильевичем добрались до входа в «храм», я не беспокоился. Тот завал, что образовался после подземных толчков, так и не разобрали — его просто невозможно разобрать, это привело бы к еще большему обрушению. А верхней дорогой зимой, тем более, после бурана, пройти невозможно.

В Потеряевке все было по-прежнему. Управляющим дед назначил горного инженера Смолокурова, которого очень рекомендовал Зверев.

Георгий Владимирович встретил нас на въезде в рудничный поселок.

— А я уже вам на выручку собрался, — сообщил он, кивая на сани позади себя, — вон мужиков собрал — дорогу пробить, да вас отыскать.

— Пусть отправляются, в путевой избе немцы застряли, им помощь нужна, — сообщил ему. — Заодно автомобиль на дорогу вытянете лошадьми. И вот что, Георгий Владимирович, они потом на рудник лыжи навострили. Ты за ними присмотри, не нравятся они мне.

— Эт точно, — согласился со мной Черных. — Скользкие какие-то.

— Не беспокойтесь, я сам с ними пойду, — пообещал управляющий.

— Зачем? У вас и без этого дел много. А вот кого с немцами отправлять в рудник, подумайте. Желательно, опытного человека и надежного, — попросил Георгия Владимировича.

— Все сделаем, — пообещал он и распорядился:

— Слышали, что господин Рукавишников сказал? Давайте быстрее до путевой избы. Немцев сюда привезете. И автомобиль, если уж совсем дело плохо, дотяните лошадьми до Потеряевки.

— Сделаем, Георгий Владимирыч, — крикнул кто-то с саней. — Но!

И сани быстро покатились вперед, прокладывая дорогу в снегу.

В Потеряевке надолго не задержались. Пополнили запасы, взяли еще трех вьючных лошадей.

— Может, через ущелье? — предложил Черных.

— Нет, там не пройдете, — покачал головой управляющий, — занесло все напрочь. — А вот через перевал путь хоть и сложный, но есть. Проходимый. На днях вернулись люди, которых я склады отправлял проверять, говорят, даже сильно не занесло. Снег с перевала сдувает, так, заносы кое-где. Это хорошо, зима выдалась малоснежная. Первый такой серьезный буран за все время и то короткий. За ночь все успокоилось. Хотя и рановато, обычно темные бураны в феврале свирепствуют, по неделе и больше.

Выдвинулись в путь сразу после плотного завтрака. Дорога через перевал шла немного в сторону от памятного ущелья, и была относительно наезженной. Уже через два дня мы вышли к перевалу, попутно проверив схроны. Еще два дня занял спуск с Ивановского хребта, после сутки пробыли в Риддере — отдыхали сами, дали отдохнуть лошадям.

Риддер — в советское время этот город переименовали в Лениногорск, потом, после перестройки, вернули прежнее название. Но во все времена геологи, географы, просто охотники называли место неподалеку от Риддера черным узлом. Неподалеку от города действительно несколько хребтов сплетались в узел. Легенд про это место ходило много, большей частью выдумки, возникшие исключительно из-за плотного черного цвета скал. Но вот то, что часы в этом месте останавливаются, либо идут в противоположную сторону, я сам наблюдал во время одной из экспедиций. И компас будто сходит с ума, как это бывает там, где находится магнитная аномалия.

Обратный путь, не смотря на опасения Черных по поводу погоды, прошел тоже без происшествий.

Схроны были в порядке, добавили всего ничего — карты, консервы в банках, веревки и инструмент. Уже у первого склада дошло, что Рукавишников просто хотел отправить меня подальше от Санкт-Петербурга, видно, сильно старик озаботился моей безопасностью и пристальным вниманием полиции к моей персоне. Решил, что по возвращению поговорю с ним об этом серьезно. Всю обратную дорогу думал о Насте. Как она там? Уже соскучился по ее серым глазам и ямочками на щеках, когда она улыбается…

В Потеряевку вернулись ближе к вечеру. Солнце цеплялось за верхушки гор, но еще немного — и опустится темнота. Смолокуров распорядился, чтобы затопили баню. Волчка накормил первым делом. Георгий Владимирович предложил закрыть моего зверя в сарайке, чтобы, не дай бог, кто из работяг не перепутал его в темноте с волком и не пальнул из ружья.

— Нет, не стоит. Он по поселку рыскать не будет. Далеко от меня не отойдет. Будет у крыльца сидеть, — ответил я управляющему и, потрепав Волчка за загривок, направился за Смолокуровым в баню.

После бани, распаренные, довольные, сидели в доме управляющего. Ужин был самым простым, но какой же вкусной показалась еда после недельного походного «сухого пайка»!

На столе стояла большая миска вареной картошки, политая жиром со шкварками и зажаренным до хруста луком. Тут же соленое сало — куда без него зимой в Сибири? Миска с квашенной капустой, миска с солеными грибами. Ел, что называется, аж за ушами трещало! Мои спутники не отставали от мня.

Разговоры начались после того, как насытились. Чай пили долго. Вроде бы самый обычный травяной сбор, чабрец, иван-чай, мята, но аромат в комнате стоял такой, что кружило голову.

— А что немцы? Все еще здесь отираются? — спросил я Смолокурова.

— Здесь, — он откинул прядь волос с потного лба. — Облазили все старые галереи. Потом, видно, нашли что искали, и только в старую скифскую выработку ходили, но, уже сами, без провожатых — наотрез отказались от помощи. Но я все равно горного мастера за ними посылал, мало ли что случится? Обвал там, или провалятся куда. Где их потом искать?

— Все трое ходили? — спросил я.

— Нет, слугу своего, Карла, не брали. Он больше по хозяйству хлопотал. Кашеварил, одежу стирал, — сообщил управляющий.

— А у вас тут все тихо было? Не терялись люди? — вдруг совершенно не в тему спросил Пахом.

— Да нет, тьфу-тьфу, — и Смолокуров постучал кулаком по столу.

— Мне вот интересно, что это за дрянь такая в тайге? Почему вдруг голоса слышат разные и свет мерцает? — не унимался Пахом.

— Да хорош, сын, не буди лихо пока спит тихо, — Черных сделал замечание своему младшему.

— Есть такое явление, — я постарался объяснить как можно проще:

— Образуется что-то вроде линзы… — охотники непонимающе уставились на меня. — Как в очках стекло, так понятно?.. — они кивнули. — И то, что далеко, по месту или по времени, приближается, становится видным.

— Это как недавно поверх наших гор еще один хребет виден был? Да такой высоты, что и не бывает таких гор? — начал рассказывать Иван, но его перебил Илья Евдокимович:

— Точно! И белки такие, что не только на вершинах, а и вниз идут бог знает на сколько верст. У нас таких ледников и не бывает никогда.

— Вот, примерно то же самое. Что уж с этими линзами не так, но ступишь шаг — и окажешься в том месте, которое видишь. Я пару раз сталкивался с этим, — продолжил я, но вовремя вспомнил, что сталкивался с этим явлением в своей прошлой жизни и сейчас об этом лучше не стоит говорить. — Самое правильное тут — просто замереть и стоять столбом, где стоишь, пока эта линза не погаснет или не сдвинется куда.

— Ишь как, чего только в мире не бывает, — прокомментировал Пахом. — Теперь знать будем, что делать при такой беде.

Кузьма встал, но отец строго спросил:

— Куда намылился?

— Бать, ну не за столом же? — ответил отцу средний сын.

— До ветру приспичило, — хохотнул Пахом, — чаек наружу просится.

— Тебе бы все скалиться, балагур доморощенный, — проворчал Черных.

Кузьма накинул доху и вышел, а разговор постепенно перешел на рудничные дела. Смолокуров рассказал, какие работы проводятся, рассказал, как идет ремонт крепей, потом поговорили о волках, которых этой зимой стало на порядок больше.

— Пахомка, что-то Кузьки долго нет, сходи, глянь, — Черных нахмурился.

И тут же раздался громкий, вынимающий душу волчий вой — не сильно близко, не рядом с избой, но в поселке.

Похватав ружья, охотник и его сыновья выбежали за дверь. Я за ними.

«Волчок!», — обожгла тревога.

Из домов выскакивали люди, как говорится, кто с ружьем, кто с дубьем, кто с кольём. Шум, крики: «Волки, волки!»…

Но волк был один — мой волкособ. Он прижимал к земле человека, упершись лапами ему в грудь.

— А ну стоять! — заорал я, перекрывая общий шум. — Это мой волк!

Подошел к Волчку, тот ткнулся мне в ладонь носом и отпустил свою «добычу».

На снегу распластался слуга барона фон Рихтенгофа.

— А ну, мужики, отошли все, — приказал Смолокуров и повернулся ко мне, с претензией:

— Вы ж говорили, что на людей не бросается?

Человек сел и что-то заговорил по немецки — быстро, много. Он всхлипывал, пытался встать и падал, но ноги не держали после пережитого страха.

Смолокуров, в отличии от меня, немецкий язык знал хорошо. Он что-то быстро переспросил, выслушал ответ немца, потом приказал:

— Мужики, этого связать и под замок. Тащите лампы, факелы… — пока выполняли его приказ, он сказал:

— Барон с Миллером пошли совершать какой-то ритуал. А парня нашего с собой увели, Миллер вроде как внушением владеет. Наш Кузьма пошел за ними, как телок на веревочке. Этот вот провожал их до входа в рудник, а когда в поселок возвращался, его ваш пес сбил с ног. А те двое в рудник ушли. Что-то там с луной и солнцем… Вроде как время для ритуала, — он схватил немца за доху и, тряхнув, поставил на ноги.

— Я есть нефиновайт, — уже немного успокоившись, произнес немец. — Герр Миллер виновайт. Челоффек будут ритуал делайт.

— Не понял⁈ — прорычал Черных.

— Что тут непонятного, парня вашего в жертву принесут, сволочи, — я запахнул доху и приказал:

— Илья Никодимыч, ружья в избу отнесите. В руднике стрелять нельзя, тем более, в старых выработках. Обвал может случиться, рудничные газы — да мало ли что? Рвануть может.

Черных с сыновьями переглянулись, но приказ выполнили.

Немец, не замолкая ни на минуту, говорил и говорил.

— Этого Миллер оставил дожидаться их из рудника и велел приготовить все к быстрому отъезду, — переводил Георгий Владимирович.

Из рудничных рабочих Смолокуров взял с собой только горного мастера, который сопровождал немцев в галереях скифского рудника.

Шли быстро. Черных был в ярости, догонит немцев — убьет без малейших сомнений. Я толкнул Смолокурова и показал на охотника. Инженер глянул на его перекошенное лицо, кивнул, поняв меня без слов.

По лабиринту выработок, штолен, сбоек шли часа два, если не больше. Несколько раз теряли направление, но выручал Волчок. Он брал след, и выводил нас в нужный проход.

Не знаю, как там на счет света в конце тоннеля, но когда впереди показалось слабое свечение, я пустился бегом.

Большой зал, неожиданный после низких сводов галерей, был слабо освещен кругом зажженных свечей. Свечи стояли по границе рисунка, расположенного в круге. В центре, привязанный за руки и за ноги, распят Кузьма. Над ним фигура в балахоне, с кинжалом в руке, занесенным над грудью жертвы. Второй «балахон» тут же, за пределами круга, монотонно читает что-то.

Рука с кинжалом… Блеск лезвия… Фигура в балахоне завалилась на бок.

И все это за какие-то доли секунды.

Я первым выскочил из темноты на свет. Кузьма лежал с открытыми глазами, никак не реагируя на происходящее. Тот, что собирался лишить его жизни, упал рядом. Я откинул капюшон. Миллер.

Черных кинулся к сыну, резал веревки, тряс парня, пытаясь привести в чувство. Иван помогал отцу. А Пахом молча подошел к Миллеру, выдернул свой охотничий нож у него из груди, вытер о его же балахон и сунул за пояс.

Я даже не понял, в какой момент прекратилось заунывное бормотание.

— Где он? — крикнул я Смолокурову.

— В боковой коридор нырнул, догонять смысла нет, — ответил он и тут же, откуда-то сбоку послышался крик и грохот камней.

— Выбираться надо, — я подошел к Черных, взял его за плечи и оттащил от Кузьмы. Иван с Пахомом поставили брата на ноги, поддерживая его с двух сторон. Тот по-прежнему находился в трансе. Я влепил парню пощечину, чтобы привести в чувство — бесполезно. Ударил еще раз, голова мотнулась в сторону, но все тщетно.

— Ведите его, — распорядился я и пошел первым, освещая путь.

За спиной глухо выматерился Пахом.

— Давай мне его на плечи, — попросил он брата.

Короткая возня, потом быстрые шаги. Я минуту подождал, пока спутники подойдут ближе. Смолокуров и рудничный мастер бежали за ними, с карбидными лампами в руках.

Где-то глубоко, в недрах рудника, как мне показалось, будто что-то вздохнуло. Раздался характерный звук, какой бывает, когда оседает большой пласт породы.

— Быстрее, быстрее парни, — поторапливал Смолокуров. — Обвал!

Я бежал за Волчком, который уверенно вел нас к выходу. Черных бежал рядом с сыновьями, готовый в любой момент подстраховать их. Иван помогал Пахому, поддерживая Кузьму за ноги.

За нашими спинами рушилась крепь, оседали своды галерей, сыпались камни…

Из рудника выбежали буквально за несколько секунд до того, как вход в старые выработки полностью обрушился.

Пахом буквально рухнул на снег, восстанавливая дыхание. Грудь его ходила ходуном, воздух с хрипом вырывался из легких. Черных схватил Кузьму за плечи и тряс его, ругаясь.

— Кузька, растудыт тебя в качель, да приди ты в себя! — кричал он.

— Давайте до конторы дойдем, там будем разбираться, — я похлопал охотника по плечу.

Он поднял сына на ноги, закинул руку на плечо, с другой стороны встал Иван. Кузьма едва перебирал ногами, движения были механическими.

Я немного задержался, подал руку Пахому, помогая ему подняться. Смолокуров, рудничный мастер и Черных со старшими сыновьями шли вперед, не оглядываясь.

Рассвет, как это всегда бывает в горах, наступил внезапно. Снег заискрился белым, голубым, розовым, желтым.

— Федор, — позвал меня Пахом, — смотри…

Я оглянулся. Парень показывал рукой вверх.

— Федор, видишь? — шептал он, едва шевеля побелевшими губами.

— Вижу, Пахом, — ответил ему.

Подножье гор затягивал сизый туман, над вершинами всходило солнце, освещая вторую горную цепь, которую я узнал.

Вопреки всем законам физики, за низкими, лесистыми горами высились скалистые вершины — стена восьмитысячников, укрытых вечными шапками ледников.

Воздух заискрился так, будто сотни светляков вылетели среди зимы, пошла волнистая марь и — все исчезло.

А на груди тонко-тонко запел колокольчик…

В Потеряевке задержался до следующего утра. Смолокуров составил отчет о гибели Миллера и Ганса Вольфганга фон Рихтгофена. Я и Черных с сыновьями подписали этот отчет, как свидетели. Автомобиль немцев остался на руднике — кому надо, приедут, заберут, слуга Рихтгофена — Карл — наотрез отказался ехать в Барнаул, остался охранять имущество погибшего хозяина.

Кузьма пришел в себя к утру, но ничего из событий той ночи не помнил.

В станице Чарышской простился с ними, и дальше отправился на санях.

Но всю обратную дорогу то и дело пел колокольчик на шее и я, оглядываясь, видел сквозь мерцание восьмитысячники над Потеряевским рудником…