Глава 10

Я подбежал к стене, ощупал все выступы, попробовал повернуть светильник, подвинуть плинтус — все тщетно. Вернулся к деду. Он сидел у постели спящего Анисима с лицом, полным скорби.

Увидев меня, Рукавишников поднял голову и тихо сказал:

— Вот ведь, Федя, единственно верный человек остался. Да вот ты еще, чистая душа. На него я, как на самого себя положиться могу. Это ведь меня хотели отравить. Зря он все на себя берет. Как пить дать, меня.

— Вот тоже так думаю, — подошел к деду, положил руку ему на плечо. — Иван Васильевич, оставьте с Анисимом кого-нибудь, пойдемте со мной.

— Глафира! — крикнул дед.

В комнату тот час вошла женщина средних лет, сухощавая, строгая, в обычном платье с воротником под горло и длинным рядом пуговиц от шеи до живота. На носу очки, в ушах маленькие серьги — других украшений на ней не было.

— Найди кого-нибудь, чтобы от Анисима ни на шаг, — распорядился дед, поднимаясь.

Обратил внимание на то, как он тяжело опирается на трость. Все-таки старик перенервничал. Хорошо, что Анисим выжил, не знаю, как Иван Васильевич перенес бы смерть даже не слуги — друга, причем единственного.

Мы вышли в коридор.

— Что-то случилось? — спросил Рукавишников.

— Пока не знаю. Надо с дворецким поговорить. И того лакея, что сервировал на стол, допросить как следует бы, — я не мог четко сформулировать своих подозрений, но почему-то казалось правильным все проверить еще раз.

— Прокл? — удивился дворецкий, когда мы его спросили. — Да вот только тут пробегал…

Прошли с дедом в людскую, но никто не видел лакея по имени Прокл. Вышли через кухню к черному ходу и дед едва не споткнулся о тело, лежащее у стены.

Я присел рядом, перевернул лежащего лицом вверх. Нашелся, пропавший, но — поздно…

— Шею свернули, мертв, — я встал. — Вот буквально недавно убит, окоченеть еще не успел.

— Да что ж это такое творится⁈ — взорвался Рукавишников. — В собственном доме покою нет! Иван Степаныч! — крикнул он дворецкого. — Отправляй за полицейскими и снова за доктором.

— Пойдемте посмотрим еще одно место, — я потянул деда за рукав.

Мы вышли в коридор, где я заметил мелькнувшую тень. Может быть, мне показалось, но проверить все равно надо.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь у стены. — Иван Васильевич, здесь есть какой-нибудь тайный ход?

— Ушлый ты, Федя. Как узнал-то? Тут мои ребятишки, когда маленькими были, в прятки играли. Так кроме них никто этим ходом и не пользовался. Построили еще при прежних владельцах, — он подошел к стене, надавил тростью на одну из плашек паркета у плинтуса — и часть деревянных резных панелей отъехала в сторону. — Прежний владелец, надворный советник Николай Ефремович Ефремов, получил во владение Рождествено по указу императора Павла. Он-то тут тайных ходов и понастроил. Да и сам покойный император Павел Петрович большой затейник был по части всяких подземных ходов, тайных комнат и прочей европейщины. Возьми хоть Михайловский замок, хоть Приоратство Мальтийского Ордена — там без карты войдешь и обратно никогда не выйдешь, такая путаница. Или Гатчинский дворец взять — та же картина. А здесь все ходы, какие обнаружились, велел намертво заделать. И этот тоже. Как он оказался открытым? — удивлялся дед, пока шли тайным ходом.

Через ход вышли прямо к пруду. Крутой спуск вел к берегу, где у самой воды лежало еще одно тело. На другой стороне пруда в вод качалась брошенная лодка.

— Вот прямо смотрю и мне сейчас на ум романы господина Крестовского приходят, — проворчал дед. — «Петербургские трущобы», там тоже трупы во множестве лежат — на каждой странице. И ведь тоже там все началось из-за наследства, — Рукавишников вздохнул. — Васькиных рук дело, тут даже и предполагать нечего. Сильно он обижен на меня, что тебе, Федя, самые лакомые куски отписал. И опекуном не его назначил, хотя Васька просился. Но — дать ему власть над деньгами, это все равно, что коту мышь доверить. Не в дело деньги пустит, а на всякие излишества, причуды да затеи потратит.

— Следователю о своих подозрениях сообщите? — осторожно поинтересовался я.

— Нет. И ты молчи, — дед нахмурился. — Сам разберусь, все-таки родная кровь — не водица. Посторонних в такие вопросы пускать нельзя. Сор из избы выносить, Федор, последнее дело.

И он повернулся спиной к пруду.

— Это не покушение в прямом смысле, — продолжил дед, уже когда шли по длинному потайному ходу обратно в дом, — это предупреждение мне, от сынка моего дорогого. Мол, одумайся, пойди на мировую, признай меня единственным наследником. А вот ему! — тут Рукавишников остановился, стукнул тростью об пол и, сложив пальцы в крепкую фигу, потряс ею в воздухе. — Подавится, каждой копейкой подавится. Я уже столько всего отписал. Что ему, что дочери, Елене. Тут уж по Петербургу слухи давно ходят, что Набоков Владимир Дмитриевич на деньгах женился… Так оно и есть. А Васька… Васька зятем вертит, как хочет…

Вечер прошел в беседах со следователем, опросили всех, потом жандармы увезли труп с пруда, чей — пока неизвестно.

Личный врач Рукавишникова, второй раз за сегодня посетивший Рождествено, констатировал смерть лакея Прокла.

— Это какую силу иметь надо, чтобы вот так, одним щелчком, шею человеку сломать? — он поцокал языком. — И если судить по тому, как голова была свернута, преступник не просто силен был, он еще и высокого роста. Вот прямо как вы, господин Рукавишников. Вот тот злодей, что у пруда застрелен был, как раз по росту и подходит. И стреляли-то в него с близкого расстояния. Собщник лишнего свидетеля убрал, — строил предположения доктор.

Семейного врача звали просто — Иван Сергеевич. Он был маленьким, кругленьким и добродушным.

— Раз уж я здесь, пройдемте, гляну еще раз вашего отравленного, — предложил он.

Когда вошли к Анисиму, экономка, Глафира Семеновна, встала.

— Как Анисим? — спросил Рукавишников.

— Спит, — тихо ответила экономка. — Жар спал, но я все равно компрессы на голове меняю.

— Правильно делаете, Семеновна, — одобрил ее действия врач.

Он был частым гостем в Рождествено — и по делу заезжал, и просто так, не забывал заглянуть к старому приятелю на ужин или обед. Домочадцев — если не всех, то тех, кто работает в поместье давно, Иван Сергеевич знал хорошо. Так что его обращение к экономке по отчеству не удивительно, и никто не посчитал это неуважением.

— Первую помощь грамотно оказали, — Иван Сергеевич прошел к кровати, поднял руку больного, проверил пульс, глядя на часы. Потом снял с головы Анисима влажную тряпицу и потрогал лоб. — Еще бы пять минут — и все, спасать бы некого было. Кстати, Иван Васильевич, проверил я морс, которым вас угостить хотели, и вот что думаю…

Он подошел к Рукавишникову, взял его под руку и вместе они вышли из спальни. Я за ними. Закрывая дверь, заметил, как экономка, прежде чем положить компресс на лоб приказчика, быстро поцеловала его в щеку и прошептала сердито:

— Вот только вздумай мне умереть! Я же тебя, Анисим, с того света достану!

Я улыбнулся — страсти, прямо-таки, шекспировские. Оставив престарелую Джульетту разбираться со своим потрепанным жизнью Ромео, догнал деда и доктора.

— … не ошибаетесь? — уточнял что-то дед, когда я подошел к ним.

— Да куда уж точнее? — Иван Сергеевич снял очки, протер стекла белоснежным носовым платком и снова водрузил их на нос. — Растительный яд. Судя по вашему рассказу — клещевина. Что-то посерьезнее бы добавили в морс, так быстро не откачали бы. Завтра с утра распорядитесь, чтобы Анисиму кроме киселей ничего не давали. День путь на кисельках поживет. А там кашки можно, жиденькие и бульоны — куриные, рыбные. Но я завтра еще заеду, проверю, как он.

Когда проводили врача, я посмотрел на деда, осунувшегося и как-то враз постаревшего.

— Дед, а ведь ты так и не поел, — напомнил ему.

— Да какая тут еда, — он махнул рукой, — кусок в горло не полезет. Ты лучше расскажи, что думаешь делать с девицей, которую сюда привез? Уж не жениться ли вздумал?

Я мысленно выругался. За всей этой суетой совсем забыл про Настю! Где она сейчас? С кем? Чем занята?

— Так что, спрашиваю? — пробасил Рукавишников. — К свадьбе готовиться?

Ответил из чистого протеста:

— А если и так, возражать будешь?

— Нет, внучок, не буду. Я, как там, на Потеряевском руднике, в Беловодье одним глазком глянул, так у меня вся моя картина моей жизни переменилась. Смотрел на благость эту — небо синее-синее, луг, трава по пояс, поля засеянные. И так мне хорошо стало, такая благость в душу пришла… — он помолчал. — Все эти сделки, заработки, имущество — все это возня, на манер мышиной. И счастья от всего этого нет.

Он вздохнул, тяжело, долго, будто старался освободиться от застарелого душевного груза.

— Не собираюсь я жениться, дед, — успокоил старика. — Молод еще. А вот что касается Насти, то она учиться хочет. На врача вряд ли получится поступить, но женские медицинские курсы — это в самый раз для нее, — сообщил Рукавишникову.

— Так это просто, — он хмыкнул. — Зять мой попечительские заботы осуществляет, как раз эти курсы и попечительствует, — Рукавишников усмехнулся в усы. — С паршивой овцы хоть шерсти клок… Поговорю, возьмут твою подопечную, не беспокойся. Завтра сам с ней съезжу к Набокову.

Проводив деда до его спальни, я отправился искать Настю. В отведенной ей комнате было пусто, раскрытая книга одиноко лежала на кровати. Я подошел, взял в руки, перелистнул несколько страниц и положил на место.

Спустился вниз, в фойе нашел дворецкого.

— Иван Семенович, — обратился к нему, — вы Настю не видели? Девушку, которая со мной приехала и теперь гостит здесь?

— Как же не видел? Видел. Взяла миску с сырым мясом и пошла зверя вашего кормить. Я слугу с ней отправил, как бы не случилось чего, — дворецкий был старым человеком, но его выправке позавидовал бы любой военный. — Слуга прибежал, доложил, что в порядке ваша гостья. Зверя кормит. Волчок вроде как ее за свою признал, что очень удивительно. А так-то, пока вас не было, он только Анисима к себе подпускал. Тот и кормил его, и гулять с ним ходил.

Поблагодарил Ивана Семеновича и быстро вышел из дома. Так стыдно мне давно не было. За целый день не вспомнил, что меня ждет мой единственный друг в этом времени, верный и преданный. Даже не представляю, какой для него стресс эти три недели без меня?

Серый лохматый ком налетел на меня уже когда я подходил к вольеру. Мгновенье — и я на земле, Волчок вылизывает мне лицо, а рядом смеется Настя.

— Соскучился, бродяга! Как ты тут без меня⁈ Волчок…

Минут пять мы с ним валялись в траве, обнимаясь. Наконец, он отскочил и, виляя хвостом, побежал вперед. Потом остановился, склонил голову на бок, рыкнул и — снова вперед.

— Ну что, Настена, если не устала, прогуляемся немного? — предложил я девушке.

Она просто улыбнулась и пошла рядом со мной.

— Федор, а тебе не страшно жить в таком большом доме? — вдруг спросила она.

— Ну чего тут страшного? В поместье людей столько, что чихнуть в одиночестве нельзя, кто-нибудь обязательно «будьте здоровы» скажет. А ты чего-то боишься?

Она кивнула.

— Комната большая. У нас в Хмелевке весь дом был меньше той комнаты, что мне здесь выделили, — Настя всплеснула руками, потом схватила меня за рукав и, как-то по детски, доверчиво, посмотрела мне в глаза. Потом быстро-быстро продолжила:

— И там даже ванна есть своя. И горничные мою одежду разобрали, в чем в дороге была, стирать унесли. Остальное в шкафы повесили. Я помогать кинулась, а там такая строгая женщина, Глафира Семеновна, сказала, что я гостья, и мне не положено ничего делать. Федя, скажи, а если слуги все делают, чем хозяева занимаются?

Улыбнулся ее наивности, но постарался ответить серьезно:

— Мужчины работают, точнее — служат. Кто в армии, кто на государевой службе, а кто-то, как мой дед, кроме того, что он мировым судьей является, еще и заводами, и рудниками владеет. Заводы, Настенька и прочие предприятия — это тебе не рубль серебряный, который хочешь — в кошеле носи, а хочешь в кубышку спрячь. Там много сил надо приложить, развивать их, следить за новыми изобретениями. В Америке столько всего нового изобретают, что если не будешь в ногу идти, то и сам прогоришь, и люди, которые на тебя работают, без куска хлеба останутся.

— Ну это мужики, с ними понятно. А бабы?

— Настя, сразу обрати внимание: мужчины и женщины. Мужики и бабы в деревне коров доят и в поле пашут. Я не сноб, но ты будешь учиться на фельдшерских курсах, так что сразу привыкай говорить правильно.

— Фу, Федя, ты такой стал взрослый здесь, а ведь младше меня на целый год, — она нахмурилась. — Так все же, чем занимаются женщины, пока их мужья и отцы зарабатывают деньги?

— Здесь я тебе однозначно не отвечу. Основная забота, конечно же, дети и семья, — начал я, но девушка перебила меня, фыркнув:

— Ага, это как я сегодня наблюдала? Детей няньки нянчат, гувернантки учат, супы кухарки варят, в доме горничные уборкой занимаются. Так что вменяется в обязанности женщинам в таких вот домах? — и она, повернувшись, махнула рукой в сторону дома.

Мы как раз вышли к пруду, слава Богу, полицейские уже закончили здесь свои дела и ничего не напоминало о недавнем инциденте. Солнце уже заходило, ротонда казалась розовой на фоне заката. Деревья замерли, ни один листик не шелохнется в безветренную погоду. Пруд готов был поспорить с зеркалом, белые и розовые лотосы, которые завезли когда-то из Астрахани, обрамляли воду, как причудливая, художественная рама.

— Главная задача, все-таки, это воспитание детей. И помощь мужу в делах. Мы вот с тобой на пароходе «Кормилецъ» плыли… Пароходную компанию с самого этого первого парохода создала женщина — госпожа Мельникова. Ну что еще? Благотворительностью занимаются, бедным помогают, — я мог бы много рассказать, но старался выбирать понятные Насте слова и говорить о вещах, которые ей известны.

— А вот ежели женщина… ну или девушка, чья-то дочь там, не хочет ничего делать, тогда как? — настаивала Настя.

— Тогда на балы ходит, на воды ездит, а если еще характер плохой, то и служанок гоняет, — я как-то рефлекторно обнял Настю за плечи, она тут же скинула мою руку.

Вздохнув, добавил:

— Люди, Настенька, все разные. И знаешь, что самое страшное?

— Что?..

— Что судят они обо всем по себе.

— Ну это зря, — девушка снова нахмурилась. — В Библии сказано: «Не судите, да не судимы будете».

— На самом деле выполнить это условие очень и очень трудно, — возразил ей.

— Объясни! — потребовала девушка.

Я посмотрел на воду, на кувшинки и водяные лилии, на первые звезды, слабо мигающие на еще светлом небе. Вздохнув, повернулся к дому.

— Волчок, домой! — скомандовал псу.

— Ну так почему сложно? Это же простое условие: не обсуждай никого, не осуждай — что здесь такого невыполнимого?

— Настя, нет двух человек на всей Земле, которые бы одинаково чувствовали. Боль все по разному переносят, радуются разным вещам. А судят — то есть выносят суждения — исключительно опираясь на свои реакции и свой опыт, — тут мне вспомнилась карикатура из нулевых годов, которую когда-то, в прошлой своей жизни, увидел в интернете, и я даже обрадовался, что получится найти нужный и, главное, понятный для Насти образ:

— Настя, если рыбу судить по ее способности летать или лазать по деревьям, она всю жизнь проживет, считая себя дурой.

Настя фыркнула, потом усмехнулась и, наконец, рассмеялась от души — громко и звонко. Тем смехом, который я помнил еще по Хмелевке, когда первый раз встретил эту девочку.

Но смех оборвался внезапно. Настя, не глядя на меня, серьезно сказала:

— Вот и я говорю, нечего рыбе среди птиц делать. А я даже не рыба, я в этом доме… вон, как та лягуха в пруду.

И быстро пошла вперед.

Я никогда не пойму женщин! Никогда!!! Идешь, распинаешься, пытаешься объяснить, что люди разные, а она все сводит исключительно к дискриминации лягушек.

Запер Волчка в вольере, проводил Настю до ее комнаты и пожелал спокойной ночи. Вернувшись к себе, подошел к раковине, пустил воду, мысленно сказав спасибо деду за то, что в Рождествено был собственный водопровод, и сунул руки под кран. Вода сразу намочила повязку.

Да что за день такой? Обо всем позабывал! Как голову свою нигде не оставил?

Я развязал намокший узел, размотал бинт и поднес руку поближе к глазам. Пятно на ладони увеличилось, «паучьи» ножки подросли, одна доставала до запястья, а другая почти добралась до среднего пальца.

Достал из саквояжа раствор, которым меня снабдил Фердинанд Егорович, обработал пятно и замотал руку свежим бинтом.

Завтра прямо с утра к Менделееву. Откладывать больше нельзя.

Спал плохо, снилось что-то страшное, какая-то вариация на тему золотой антилопы, как если бы этот мультфильм сняли в жанре триллера. Причем во сне «жадным раджой» почему-то был я.